Пристанище Ноль. Первая крутка - Родович Арон (книги бесплатно без регистрации полные txt, fb2) 📗
Впереди был гараж. Гаражу было всё равно.
Удар, лязг, ворота гаража сложились внутрь вместе с гончей. С крыши съехал лист шифера и добавил сверху — контрольным, по-хозяйски.
[Убит: гончая охотника, ранг D.][Получено: пепел — 24.]
Млякс выполз из руин гаража, шатаясь. Отряхнулся. Посмотрел на меня.
— Никому, — сказал он. — Никогда. Не рассказывай. Что я сделал это ради человека.
— Ты сделал это ради себя. Если меня сожрут — ты исчезнешь.
— Да! — с облегчением сказал он. — Именно! Спасибо, хозяин. Ты умеешь вернуть демону самоуважение.
Самоуважение было у него. У меня было сломанное ребро — как минимум одно, судя по тому, что вдох на две трети обрывался белой вспышкой, — и счётчик, на котором висело шестьдесят четыре пепла.
Мы сидели в разгромленном гараже — соседнем, целом, — среди чьих-то солений и зимней резины. Снаружи выл город. Внутри выла моя грудная клетка.
— До входа три часа, — сказал Млякс. — Дотянешь?
— Дотяну. Дышать больно, жить можно. Дома перевяжу... — я осёкся. — В Пристанище перевяжу. Слушай, а аптечки в твоей лотерее бывают?
— В синих бывают. Синяя — тридцать пепла.
— А в серой?
— В серой бывает всё, хозяин. В этом её философия. Серая — это честный срез мироздания: девяносто процентов мусора и десять процентов чуда. Как жизнь.
— Ты сейчас процитировал кого-то?
— Инструкцию для младших распределителей. Раздел «Как отвечать на жалобы».
Я посмотрел на счётчик. Шестьдесят четыре. Синяя аптечка — тридцать, и это разумно, это по уму: вложение в основной капитал, в единственный организм, который у меня есть.
— Давай серую.
— Он сказал «серую», — сообщил Млякс банке с огурцами. — У него сломано ребро, и он сказал «серую».
— Десять пепла против тридцати. Я оптимизирую расходы.
— Ты не оптимизируешь расходы. Я двенадцать лет смотрел на эти лица, хозяин. Через окошко. У окошка очередь, а лица одинаковые. У тебя сейчас лицо человека, который хочет услышать, как хрустит шов на капсуле. Скажи вслух: «я хочу крутить».
— Давай. Серую.
— Скажи.
— Млякс.
— Что «Млякс»? Я Млякс уже давно. Скажи.
— Я тебе ребром в глаз ткну. Сломанным.
— Ладно, ладно. Какие вы нервные, первые пользователи.
Его скрутило, хвост дёрнулся, и на бетонный пол выкатился серый шарик. Я поднял его — тёплый, матовый, со сливу размером. Знакомый уже вес. Знакомый уже зуд в ладони. Шов засветился.
Я ждал ложку. Честно, я ждал вторую ложку — или правый носок, у системы явно было чувство юмора и картотека.
В ладонь лёг пузырёк.
Стеклянный. Гранёный. С притёртой пробкой, как из старой аптеки, и жидкостью цвета рассветного неба. От пузырька шло лёгкое тепло, и швы света на стекле пульсировали — так же, как на золотой капсуле.
[Получено: Эликсир «Минус двадцать».][Ранг: A.][Омолаживает организм на 20 лет.][Восстанавливает повреждения, соответствующие возрасту цели.][Побочные эффекты: возможны.]
Млякс не дышал. Он стоял на задних лапах, вытянувшись, как суслик, и смотрел на пузырёк с выражением, с которым в приличных семьях смотрят на выигрышный лотерейный билет в руках у постороннего.
— Из серой, — прошептал он. — Ранг A. Из серой. За десять пепла.
— Это хорошо или плохо?
— Это не бывает. Понимаешь? Я двенадцать лет в распределении. Я видел, как владыка третьего кольца крутил серые вёдрами — вёдрами, хозяин! — чтобы выбить хотя бы C. Он выбил дуршлаг. Дуршлаг потом три века висел у него в тронном зале, и все делали вид, что так задумано. А тебе... — Млякс перевёл взгляд с пузырька на меня, и в жёлтых глазах появилось что-то новое. Подозрение пополам с ужасом. — Система тебя не просто любит. Система в тебя вкладывается.
— Может, у первого пользователя буст на удачу.
— Может. А может, кто-то очень хочет, чтобы ты дожил до чего-то. И я не уверен, что тебе понравится, до чего.
Мы помолчали. Снаружи, далеко, что-то обрушилось — целым кварталом, судя по звуку.
— «Побочные эффекты: возможны», — прочитал я. — Какие?
— Возможные.
— Это не ответ.
— Это демонический ответ. У нас так пишут, когда юристы устали.
Я взвесил пузырёк в руке. Сорок пять минус двадцать — двадцать пять. В двадцать пять у меня были целые рёбра, спина без сюрпризов, глаза, читавшие шестой шрифт без очков, и вера в то, что комиссии существуют для защиты науки. Ладно, веру эликсир не вернёт. Уже неплохо.
С другой стороны — неизвестная субстанция неизвестного происхождения с ранговой меткой демонической лотереи. Я химеролог. Я в жизни не вводил в организм ничего, что не прошло хотя бы три протокола. Правда, обычно организм был не мой, но принцип-то тот же.
Ребро на вдохе снова полыхнуло белым.
— А, — сказал я, — в конце концов, испытания на людях когда-то надо начинать.
И выпил.
На вкус это было как холодный чай с мёдом, если бы мёд собирали пчёлы, никогда не видевшие цветов, — сладость была правильная, но нездешняя. Три секунды не происходило ничего.
Потом меня выключили и включили заново.
Не больно — вот что странно. По телу сверху вниз прошла волна, как будто кто-то провёл ладонью по мокрому стеклу, стирая налёт. Ребро в боку шевельнулось, встало на место и замолчало. Спина хрустнула всеми этажами сразу и — перестала быть спиной, о которой думаешь. Колени... про колени я понял только через минуту, когда встал: я встал и не услышал ни звука. Двадцать лет мои колени комментировали каждый подъём. Тишина оглушала.
В зубе слева, где с тридцати лет стояла пломба, что-то щёлкнуло. Я потрогал языком: пломбы не было. Зуба, который был под пломбой, тоже не было. Был новый зуб.
— Хозяин, — сказал Млякс странным голосом. — Посмотри на руки.
Я посмотрел. Руки были мои — и не мои. С них исчезла вся мелкая история: шрам от колбы на левом запястье, пигментное пятно, о котором я старался не думать, сетка первых стариковских морщин, которую я старательно называл «мимической». Кожа лежала гладко и нагло, как у аспиранта.
В углу гаража стояло старое зеркало — треснутое, в раме, кто-то хранил его тут вместе с резиной. Я подошёл.
Из зеркала на меня смотрел я образца две тысячи лохматого года. Двадцать пять, может, двадцать шесть. Тёмные волосы без единой седой нитки — а седина у меня, между прочим, была заслуженная, я каждую прядь мог соотнести с конкретной комиссией. Лицо без складок у рта. Шея без предательства.
— Мля, — сказал я.
— Звал? — отозвался Млякс.
— Нет. Это было междометие.
— У нас с тобой это уже было. Так рождаются имена.
Я стоял и смотрел. Смешно: за сорок пять лет я ни разу не пожалел о возрасте — некогда было. А сейчас, глядя на эту наглую молодую рожу, почувствовал что-то среднее между восторгом и злостью. Двадцать лет стажа, три докторских, две грыжи и вся седина — списаны одним пузырьком из мусорной лотереи.
— Знаешь, что самое обидное? — сказал я зеркалу. — Мне теперь никто не поверит, что я трижды доктор наук.
— Тебе и раньше никто не верил, — утешил Млякс.
— Раньше не верили из зависти. Теперь будут не верить из логики.
Млякс подошёл, обнюхал мою штанину и сморщился.
— И пахнешь теперь по-другому. Моложе. Свежее.
— Спасибо.
— Это не комплимент. Молодых едят первыми. У вас мясо мягче.
— Млякс.
— Я делюсь культурным контекстом!
Про запах он был прав — я его тоже чувствовал, свой собственный, чужой. И не только запах. Голод пришёл резкий, молодой, злой, какого я не помнил лет двадцать: новый мотор требовал, чтобы его кормили, и требовал громко.
[Пристанище: вход доступен через 00:41:07.]
Оставшиеся сорок минут я потратил с пользой: во дворе за гаражами нашлись разбитые ящики, и я разобрал их на доски. Молодое тело работало как чужое — в хорошем смысле: я таскал, ломал, выдёргивал гвозди голыми пальцами и всё ждал, когда организм выставит привычный счёт. Организм молчал. Организму было двадцать пять, и он искренне не понимал, о чём я.
