Механизатор 82 (СИ) - Вершинин Андрей (читаемые книги читать .txt, .fb2) 📗
Двигатель работал ровно.
Это, знаете, такая штука, которую человеку не из железа не объяснишь. Сидишь и слушаешь машину, которую сам собрал. Она гудит, а ты про неё всё знаешь: и что вон там подтекает, и что подшипник до осени, а дальше менять, и что масло в четверг посмотреть.
Не чужая. Своя.
Я довёл её до участка, развернулся, зацепил бороны и пошёл первый гон.
К обеду я закрыл двадцать один гектар.
Это была хорошая выработка. Не рекорд — рекорды на бороновании ставят на «Кировцах», у которых ширина захвата вдвое, — но для семьдесят пятого хорошая, крепкая выработка.
Причём я не гнал.
Я вообще не собирался ничего доказывать в первый день. Просто у меня трактор шёл ровно, не перегревался, не глох на развороте, и мне не приходилось каждые сорок минут вылезать и что-нибудь подтягивать.
А остальные вылезали.
Я это видел с моего участка: на соседнем поле работал Гнидин, и он за утро вставал трижды. Один раз надолго, минут на сорок — что-то у него было с гидравликой, он ковырялся, потом ездил куда-то, потом опять ковырялся.
К обеду на дальнем встал Мещеряков — совсем встал, и за ним поехал тягач.
Я обедал, сидя на гусенице.
Мать дала с собой хлеб, сало, два яйца и бутылку молока, заткнутую газетной пробкой. Я всё это съел с таким аппетитом, какого не помнил уже лет тридцать, и потом ещё минут пятнадцать сидел, курил и смотрел на поле.
Поле было хорошее.
Я не агроном, конечно, но тридцать лет наслушался от фермеров, которым продавал железо, — они мужики обстоятельные и любят объяснять покупателю, зачем им твоя борона. Суглинок тяжёлый, но структура живая, и влагу держит.
Такое поле должно давать центнеров двадцать пять.
Давало двенадцать.
Журнал завёлся сам собой, вечером, и вообще случайно.
Я поставил трактор на дворе, полез глянуть на ночь — подтекает правая гидролиния. По капле.
И стою как дурак и вспоминаю: а вчера текло?
Не помню.
А позавчера?
Тоже не помню.
Вот это и разозлило. Память ведь врёт. Всегда врёт, и главное — с уверенностью: тебе кажется, что помнишь, ты даже спорить готов, а там каша из трёх дней.
У меня склад был на четыре тысячи позиций. И правило: если чего-то нет в компьютере — значит, нет вообще. Не «Витя вроде брал», не «я помню, привозили». Только запись.
Тетрадь нашлась в мастерской. Общая, в клеточку, без обложки; кто-то в ней вёл какие-то столбики и бросил на середине.
Я вырвал исписанное, сел на верстак и расчертил.
«5 мая. Боронование, Кривой лог, 21 га. Гидролиния правая — течь, капля в минуту. Подтянул. Проверить 6-го».
Три строчки.
Ржали над этой тетрадкой недели две.
Первым заржал Мишка.
— Ты чего это? — Он заглянул через плечо. — Ты пишешь?
— Пишу.
— Про что?
— Про трактор.
Мишка захохотал так, что сбежались.
— Мужики! — заорал он. — Мужики, идите сюда! Петруха трактору письма пишет!
Собралось человек пять. Тетрадку отобрали, передавали из рук в руки, читали вслух с выражением.
— «Гидролиния правая, течь, капля в минуту», — выводил Дудник, страшно веселясь. — Капля! В минуту! Петь, ты её что, с секундомером считал?
— Считал.
— Да ну?
— Ну а как. — Я забрал тетрадь. — Капля в минуту — это литр в неделю.
— Да ладно.
— Посчитай.
Дудник посчитать не смог, но виду не подал.
— Ну литр. И чё?
— А то, что литр масла — это рубль с чем-то. Не помню сколько. — Я и правда не помнил, цены восемьдесят второго у меня в голове держались плохо. — Плюс достать его надо. А если ты его вовремя не долил и у тебя насос схватило…
— Ну?
— Ну и стоишь неделю.
Мужики притихли.
— Так это. — Кто-то поскрёб в затылке. — Всё равно ж не запомнишь.
— А я и не запоминаю. — Я показал тетрадь. — Я записываю.
Мишка отобрал её опять, полистал.
— Слышь. — Мишка полистал ещё. — А если её потерять?
— А ты не теряй.
Ржать перестали, но подкалывать не перестали. Недели две мне при каждом удобном случае предлагали записать что-нибудь в тетрадочку. Особенно старался Гнидин — он вообще после той истории с кареткой держался ко мне поближе и подхалимничал, и это было противно, но полезно.
А потом случилось интересное.
Числа десятого мая ко мне подошёл Мещеряков — тот самый, который вставал на дальнем, — и спросил, нет ли у меня лишней тетрадки.
— Есть. А зачем?
— Да так. — Он помялся. — Я вот думаю… у меня движок греется. И я не пойму, когда началось. То ли на прошлой неделе, то ли раньше.
Я отдал ему тетрадь.
А ещё через день у меня встал Гнидин.
То есть не у меня, а вообще — но встал он на моём поле, куда его перекинули после обеда, и встал капитально: заглох и не завёлся.
Я подъехал.
Он ковырялся в топливной, весь чёрный, и матерился.
— Не подаёт, — сказал он, увидев меня. — Ни хрена не подаёт. Я уже и фильтр продул, и трубки скидывал.
— Бак смотрел?
— В баке полно.
— А отстойник?
Гнидин посмотрел на меня.
— Какой отстойник?
Я слез, открыл тетрадь — она у меня лежала в кабине, в целлофане, — и нашёл запись от третьего мая.
«Слил отстойник. Воды грамм двести. Откуда — не понял. Проверить через неделю».
— Вот, — показал я. — У меня третьего было двести грамм воды в баке. Я слил. Ты когда последний раз сливал?
— Да я вообще… — Гнидин заморгал. — А зачем?
— А затем, что вода тяжелее солярки, она внизу собирается. И на неровном ходу её подхватывает и гонит в насос.
Мы слили его отстойник.
Оттуда пошла ржавая жижа — не двести грамм, а с литр, наверное, — и Гнидин смотрел на это, приоткрыв рот.
— Откуда это⁈
— Да из бочки, откуда. — Я закрутил пробку. — Она у нас под открытым небом стоит. По стенкам конденсат, плюс через горловину заливает.
— Так а чего ж нам её…
— А ничего. Сливать надо. Раз в неделю, пробкой снизу. Полминуты.
Мы прокачали ему систему, и трактор завёлся с третьей попытки.
Гнидин стоял и вытирал руки.
— Слышь, Петь, — сказал он. — А ты это… запиши мне, что ли. Ну, что когда делать.
Я записал ему на листке из тетради: слить отстойник, продуть фильтр, проверить масло, подтянуть то-то и то-то. Восемь пунктов.
Он сложил листок вчетверо и убрал в нагрудный карман.
А через три дня, когда я приехал на стан, увидел этот листок приколотым к стенке вагончика.
Кто-то приколол. Не он — он бы не стал.
И под ним кто-то химическим карандашом дописал девятым пунктом: «Не пить за рулём».
Через неделю тетрадки вели трое. Через месяц — половина бригады, и Лобанов на планёрке зачем-то говорил про «инициативу товарища Лыткина», как будто это была его инициатива.
Но это всё было потом.
А шестого мая, на второй день боронования, к вечеру на бригаду приехала Зина.
Я в это время лежал под трактором.
Услышал сначала машину — председательский УАЗ, — потом голоса. Вылез, вытер руки.
У вагончика стояла женщина с папкой.
Лет тридцати с небольшим. Невысокая, плотная, в тёмной юбке и в куртке, накинутой поверх кофты. Волосы забраны назад. Ничего особенного, если по первому взгляду.
Но она стояла посреди грязного полевого стана и делала вид, что ей тут нормально, — а на ногах у неё были городские туфли, и она в них уже влезла по щиколотку.
— Кто закрывает наряды? — спросила она.
— Учётчик, — отозвался Дудник. — А он уехал.
— Куда?
— В усадьбу.
Она открыла папку.
— Хорошо. Тогда сами. Дудник?
— Ну я.
— За вчера сколько?
— Восемнадцать.
Она записала.
— Мещеряков?
— Четырнадцать, — повинился Мещеряков. — Я вставал.
— Сорокин?
— Шестнадцать.
Она дошла до меня.
— Лыткин?
— Двадцать один.
Ручка остановилась.
Зина подняла голову.
— Сколько?
— Двадцать один.
— За смену?
— За смену.
