Механизатор 82 (СИ) - Вершинин Андрей (читаемые книги читать .txt, .fb2) 📗
Точить лапы — работа муторная и грязная. Их снимают, везут в кузню, наплавляют или проковывают кромку, потом ставят обратно. На четырёхметровый культиватор их двадцать одна штука.
Я прикинул: полтора дня. Полтора дня, которых у меня не было, потому что послезавтра начиналась предпосевная и стояли сроки.
Пошёл к Семёнычу.
Он был в мастерской, у горна — который, кстати, с тех пор как его растопил Гуров, так и не остывал. Кто-то его теперь топил постоянно, и я подозревал кто.
— Иван Семёныч.
— М.
— У меня лапы на культиваторе стёсаны.
— Знаю.
— Как знаю?
Он повернулся.
— Они у всех стёсаны. — Семёныч не обернулся. — Их с семьдесят девятого не точили.
Я сел на ящик.
— С семьдесят девятого?
— Ну. Кузнец ушёл, а новый не пришёл. — Он опять взялся за напильник. — Как ушёл, так и не точат.
— А что, некому?
— А кому.
— Гуров есть.
Семёныч перестал пилить.
Он положил напильник и посмотрел на меня — долго, снизу вверх, тем самым выцветшим взглядом.
— Гуров пьёт, — сказал он.
— Он у меня три дня назад кронштейн варил. Трезвый.
— Три дня.
— Три дня.
Семёныч помолчал.
— И чего ты хочешь?
— Хочу двадцать одну лапу наплавить за завтра. И ещё, если получится, договориться, чтоб их точили не раз в три года, а раз в сезон.
— Второе не выйдет.
— Почему?
— Потому что кузнеца в штате нет. — Семёныч подул на железку. — Единица есть, а человека нет. И пока Лобанов не пойдёт к председателю, никто на неё Гурова не поставит. А Лобанов не пойдёт.
— Почему?
Семёныч взял напильник обратно.
— Потому что тогда придётся объяснять, где кузнец был три года.
Я вышел из мастерской и постоял на солнце.
До этой минуты мне казалось, что тут обычная бесхозяйственность. Руки не дошли, всем плевать, бывает.
А выходило другое. Единица кузнеца три года пустая. Значит, три года на неё идёт фонд.
Куда идёт — я спрашивать не стал.
Лапы-то в любом случае точить надо.
Гурова я нашёл на ферме.
Он таскал мешки. Ферма стояла на отшибе, за прудом, — четыре длинных корпуса, побелённых лет пять назад и с тех пор отсыревших до серости. Пахло оттуда так, что глаза слезились.
Внутрь я не пошёл. Постоял у ворот, посмотрел.
Коровы стояли в два ряда, в стойлах. Под ними была не подстилка, а то, что от подстилки осталось, — они стояли в жиже по щиколотку. Навозный транспортёр не работал: я это понял по тому, что навоз выгребали лопатами в тачку, и этим занимались две бабы.
Две бабы. Лопатами.
Я эту картинку потом долго не мог из головы выкинуть.
Гуров вышел с мешком на плече, сбросил его у стены и выпрямился.
— О. — Гуров разогнулся. — Механизатор.
— Здорово, Степан Егорыч.
— Здорово.
Он был трезвый. Не свежий — лицо серое, руки подрагивали, — но трезвый, и это уже четвёртый день.
— Работа есть.
— Какая?
— Двадцать одна лапа. Наплавить и проковать.
Гуров посмотрел на меня.
— На культиватор?
— На КПС-четыре.
— За сколько?
— За завтра. — Я показал на мастерскую. — Весь день. Помощника дам, инструмент дам, уголь достану. Плачу двадцать рублей.
Двадцать рублей — это было много. Это было раза в три больше, чем стоила такая работа, и мы оба это понимали.
Гуров вытер руки о штаны.
— Ты откуда деньги берёшь? — спросил он.
— Халтуры.
— Врёшь.
— Не вру. — Я пожал плечами. — На прошлой неделе Сорокину коробку смотрел, Верке радиолу починил, ещё двоим по мелочи. Плюс аванс получил.
— И весь аванс мне отдаёшь?
— Отдаю.
— Дурак.
— Может. — Я сунул руки в карманы. — Пойдёшь?
Он молчал долго.
Потом:
— Не пойду.
Вот этого я не ожидал.
— Почему?
— Потому что я на ферме числюсь. — Он мотнул подбородком на корпуса. — Сычёва спросит, где я был. И начнётся.
— Я договорюсь.
— С кем?
— С зоотехником.
Гуров засмеялся. Смех у него был нехороший, лающий.
— Ты с Сычёвой договоришься?
— А что, не выйдет?
— Не выйдет, — сообщил он с удовольствием. — Она мужиков вообще не любит, а пьющих особенно. Она меня третий год держит только потому, что мешки таскать больше некому.
Я подумал.
— Ладно. — Я прикинул. — Тогда так. Приходи завтра после смены. В пять. Работать будем до ночи.
— До ночи не успеем.
— Успеем, если вдвоём. Я тоже руками умею.
Гуров посмотрел на меня внимательно.
— Двадцать рублей за вечер? — уточнил он.
— За вечер.
— Ну ты и дурак, — повторил он, но уже как-то иначе. — Приду.
Обратно я шёл мимо пруда и думал про ферму.
Про то, что там на две тысячи двести литров, про баб с лопатами и про то, что навозный транспортёр в этом хозяйстве, судя по всему, не работает вообще.
Это было интересно с одной стороны. И совершенно не моё дело — с другой.
Я механизатор. У меня трактор, у меня культиватор, у меня послезавтра предпосевная.
Ферма — не моё.
Я так себе и сказал, вслух, идя вдоль пруда: «Не твоё, Петя». И даже поверил.
А в четверг вечером я поймал Мишку на солярке.
Получилось это случайно и глупо.
Я вернулся с поля позже обычного — часов в девять, потому что доделывал загонку. Поставил трактор, пошёл в мастерскую за ветошью.
И увидел свет за нефтебазой.
Нефтебаза у нас — это две цистерны на подставках, обваловка, будка и заправочная колонка с ручным насосом. Стоит на отшибе, за машинным двором.
Свет был не в будке. Свет был между цистернами, и он двигался.
Я подошёл.
Мишка стоял с двадцатилитровой канистрой под сливным краном второй цистерны и светил себе фонариком, зажав его под мышкой.
Он меня не слышал.
Я постоял секунд десять.
— Здорово.
Мишка подпрыгнул.
Канистра упала, из неё плеснуло, он схватил её, поставил, выпрямился, и в свете фонарика я увидел его лицо.
Он не испугался даже. Он оскорбился.
— Ты чего подкрадываешься⁈
— Я не подкрадываюсь. Я иду.
— Ходят так!..
— Миш.
Он замолчал.
Мы стояли и смотрели друг на друга, и между нами стояла канистра, из которой пахло соляркой.
— Сколько?
— Двадцать.
— В неделю?
Мишка помолчал.
— В неделю.
— Кому?
— Тебе-то что?
— Мне интересно.
Он сплюнул.
— Никому. Себе.
— Двадцать литров солярки в неделю себе? — Я оглядел его. — У тебя мотоцикл дизельный, что ли?
— Я продаю. — Мишка вздёрнул подбородок. — Продаю, понял? По рублю за литр. Двадцать рублей в неделю. И не смотри на меня так.
— Я никак не смотрю.
— Смотришь!
Он был на взводе. Он ждал, что я сейчас начну его стыдить, и заранее злился.
— Миш. Сядь.
— Куда сяду?
— Да куда хочешь. Вон на обваловку.
Мы сели на земляной вал в темноте. Мишка достал папиросы, закурил, и я закурил, и стало видно только два огонька.
— Ну давай. — Он пыхнул папиросой. — Говори.
— Что говорить?
— Ну, что воровать нехорошо.
— Воровать нехорошо, — согласился я.
Мишка фыркнул.
— И всё?
— А что ты хочешь услышать? Ты и сам знаешь, что нехорошо. Ты вон подпрыгнул, когда я подошёл.
Он молчал.
— Мне другое интересно. Тебе двадцать рублей в неделю зачем?
— В смысле — зачем? Деньги.
— У тебя зарплата сколько?
— Ну, сто двадцать. Со всеми делами сто сорок.
— И тебе не хватает?
Мишка затянулся.
— Не хватает.
— На что?
И вот тут он начал говорить.
Не сразу — сначала отругивался, потом сказал «да чего ты лезешь», а потом всё-таки начал.
У него была мать. Мать жила в Ужуре, болела и требовала лекарств, которых в аптеке не было и которые доставали через знакомых, а знакомые брали втридорога. Ещё у него был брат, младший, который в армии, и брату надо было посылать. Ещё была девка в райцентре, к которой он ездил и перед которой хотел выглядеть.
