Механизатор 82 (СИ) - Вершинин Андрей (читаемые книги читать .txt, .fb2) 📗
К половине одиннадцатого Гена подошёл ко мне с этими листами, посмотрел на них и сказал, что человек десять расписались дважды, а Мишка — четыре раза, причём в четвёртый раз за Твердохлеба.
— И что теперь?
— Перепишу, — вздохнул Гена. — Ночью.
Он сел, налил себе полстакана и выпил, и это была первая рюмка, которую я видел у него в руках.
Гурову налили минут через сорок.
Налил Клюев — тот самый, который у него ночевал в июле, — налил и подвинул через стол.
Гуров накрыл стакан ладонью.
— Егорыч, ты чё.
— Не буду.
— Да ты чё, праздник же.
— Не буду.
Клюев был уже хороший и потому не понимал.
— Один! — Он показал палец. — Один, Степан!
Гуров держал ладонь на стакане и молчал.
И тут через стол наклонился Митрич.
— Отстань от человека, — сказал Митрич.
И всё. Клюев поморгал, убрал бутылку и через минуту уже рассказывал что-то соседу справа.
Гуров просидел за столом ещё час, ел, разговаривал с Мещеряковым про наковальню и был совершенно спокоен.
В десятом часу он встал и пошёл домой.
Пашка встал вместе с ним.
Я смотрел, как они идут через двор к воротам — впереди Степан, за ним пацан, — и Пашка на ходу оглянулся на столы, и было видно, что ему до смерти хочется остаться.
Он не остался.
Витька подошёл ко мне около одиннадцати, с бутылкой и с двумя стаканами.
— Плесну?
— Плесни.
Мы выпили стоя, у стены мастерской, где было потемнее и потише.
— Слышь, Лыткин.
— М.
— Я в мастерскую хочу.
— В смысле?
— В смысле зимой. — Витька смотрел в стакан. — Зимой машины стоят, я месяца три баклуши бью. Я хочу к вам, на ремонт. Хоть подсобным.
— Возьмут.
— Меня Сомов не возьмёт.
— Возьмёт, — сказал я. — Я поговорю.
Он кивнул и постоял ещё.
Он опять хотел сказать что-то другое, и я это видел, и опять он не сказал.
— Ну, пошёл.
Тонька с Витькой сидели напротив, наискосок.
Сидели вместе, открыто, и вокруг этого уже никто не шевелился — за лето село привыкло, и, судя по всему, дело шло к осени и к свадьбе.
Она была в синем платье и с новой стрижкой.
Витька за весь вечер ни разу не повернулся к ней первым — он всё время был занят разговором, — но каждый раз, когда она к нему наклонялась, он замолкал на полуслове и слушал.
Ей налили в самом начале.
Она накрыла стакан ладонью.
— Не буду.
— Тонь, чего ты.
— Не хочу.
Ей поставили компот, и она пила компот весь вечер, и я на это внимания не обратил.
Плясать начали раньше речей.
Твердохлеб заиграл, и первыми вышли бабы — они всегда выходят первыми, — и через минуту на пятачке у ворот било каблуками человек двенадцать.
Кузнецова с Сорокиной, которые весь июнь воевали из-за грабель, плясали в паре и были в полном согласии.
Мужики пошли позже и хуже.
Мишка плясал так, как он всё делает: с полной отдачей и без всякого понимания того, что происходит. Он выкидывал ноги, приседал, хлопал себя по голенищу и на третьей минуте наступил Верке на подол.
Подол затрещал.
Верка остановилась, посмотрела вниз, потом на Мишку.
Мишка попятился.
— Стой, — сказала Верка.
— Верк, я нечаянно.
— Стой, говорю.
Она подобрала подол, зажала его в кулаке и доплясала до конца, а Мишку после этого не трогала весь вечер, и он от этого нервничал сильнее, чем если бы получил сразу.
Речи начались часов в девять.
Первым говорил Лобанов, коротко и по бумажке, и по бумажке у него получалось хуже, чем без.
Потом Тимофеев.
Потом Митрич — без бумажки и не вставая, — и сказал он вот что: что в пятьдесят четвёртом он приехал сюда на целину и что за двадцать восемь лет такой уборки не было ни разу, и что дело тут не в погоде, потому что погода была дрянь.
Ему хлопали долго.
А потом приехал Аркадий Павлович.
Он приехал в половине десятого, на своём УАЗе, — специально приехал, — и вышел, и все встали, и он замахал руками, чтоб садились.
Речь у него была хорошая.
Он говорил минут семь, без бумажки, и говорил правильные вещи: что урожайность шестнадцать центнеров, что план по сдаче перекрыт на девятьсот тонн, что по району мы вторые, а по-честному первые, потому что земля у Новосёлова лучше.
Он поимённо назвал одиннадцать человек.
Меня он назвал шестым, и назвал хорошо, и мужики застучали кружками.
А потом он сказал:
— И вот что, товарищи. Работали вы так, как в этом хозяйстве давно не работали. Правление это видит. Правление в ближайшее время рассмотрит вопрос о премировании по итогам года.
Хлопали ему сильно и долго.
Я хлопал вместе со всеми и в этот момент поймал себя на том, что слушаю не то, что он сказал, а то, как он это сказал.
«Рассмотрит вопрос».
Я эту формулу знал. Я сам ею пользовался лет двадцать, и пользовался именно тогда, когда платить было нечем или не хотелось, и от неё была та особенная польза, что вроде бы всё обещано, а вроде бы и ничего.
Тут я, наверное, впервые за вечер посмотрел на людей за столами.
За столами сидело человек сто, и они хлопали, и лица у них были такие, будто им уже заплатили.
Про премию за столами считали весь вечер.
Считали негромко, но считали все.
— В семьдесят восьмом давали по сто двадцать.
— В семьдесят восьмом и урожай был другой.
— А в семьдесят третьем моему бате триста дали. Триста, при зарплате сто сорок!
— Так то в семьдесят третьем.
Мишка объявил, что меньше тысячи не возьмёт, и на него замахали.
Я в уме прикинул своё.
Фонд материального поощрения в прошлом году был восемнадцать тысяч на всё хозяйство при реализации на четыреста двенадцать. В этом реализация будет тысяч на шестьсот, а то и больше — только на сверхплановой сдаче девятьсот тонн, а сверхплановое идёт по повышенной цене.
Значит, фонд должен быть не восемнадцать, а тысяч двадцать пять — тридцать.
Механизаторов, шоферов и комбайнёров, работавших на уборке, — человек сорок пять. Плюс ток, плюс мастерская.
По-хорошему передовику выходило рублей триста — триста пятьдесят. При моей зарплате в двести десять это было почти две месячные.
Я прикинул это и убрал в голову.
Убрал и, надо сказать, обрадовался, потому что триста пятьдесят рублей — это были очень хорошие деньги, и я уже знал, куда их дену.
Аркадий Павлович уехал через двадцать минут.
Он не остался — сел в машину и уехал, и это было нормально, председатели на гулянках не сидят.
Зина ушла ещё раньше.
Она вообще пробыла недолго: пришла в восемь, села с краю, у баб, выпила полстакана вина и в четверть десятого поднялась.
Я её перехватил у ворот.
— Зинаида Петровна.
— Да?
— Вы что-то рано.
— У меня отчёт.
— В субботу?
— В субботу. — Зина застёгивала кофту. — Я в понедельник еду с Аркадием Павловичем в район.
— Зачем?
Она застегнула последнюю пуговицу.
— Отчёт везём.
— Хороший отчёт-то?
Зина подняла голову и посмотрела на меня — коротко, снизу вверх, — и вот в этом взгляде было что-то, чего я в тот вечер не разобрал.
— Красивый, — сказала она и ушла.
Тимофеева развезло к одиннадцати.
Он к этому часу расстегнул рубашку до середины, снял пиджак, повесил его на спинку и был в том состоянии, когда человека тянет говорить главное.
Он сел рядом со мной, отодвинув Мишку.
— Лыткин.
— Александр Иванович.
— Я тебя не люблю, — сообщил Тимофеев.
— Знаю.
— Не знаешь. — Он помотал головой. — Ты думаешь, я тебя за карьеру. За то, что ты через голову. Не за это.
Он налил себе, промахнулся мимо стакана и долил.
— Мне сегодня Аркадий сказал… — Он поискал слово. — Он мне сказал: наконец-то, говорит, взялся за ум.
Тимофеев посмотрел в стакан.
— Мне пятьдесят один год.
Я молчал.
— Я в шестьдесят восьмом приехал. С завода. У меня допуск был… — Он махнул рукой. — Неважно.
