Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗
— Ты можешь войти, — сказала я. — Если пообещаешь ничего не трогать без спроса.
— Обещаю.
— И ничего не брать на хранение.
Гортензия подумала.
— А если вещи будет неудобно?
— Гортензия.
— Обещаю, — сказала она скорбно.
Я повернула ключ.
Чердак был большой — во весь дом, — низкий, под скатами крыши, с маленьким круглым окном в торце, через которое лился пыльный дневной свет. Пахло сухим деревом, нафталином и мышами. Мышей, впрочем, видно не было: может быть, их распугала Гортензия, которая немедленно взлетела на балку и оттуда победно огляделась.
Вещи стояли вдоль стен и громоздились посередине, накрытые старыми простынями. Я стянула ближайшую простыню и закашлялась от пыли.
Под ней был комод. Хороший комод, тёмного дерева, с выпуклым фасадом, с бронзовыми накладками в виде дубовых листьев. Я выдвинула верхний ящик — пусто. Провела рукой по крышке — и ничего не почувствовала. Ни холода, ни тепла. Ни памяти. Комод был просто комодом.
На его боку, на гвоздике, висела бирка: Комод. Отказано наследниками. Не ждёт.
Я пошла дальше.
За следующие два часа я сняла простыни со всего, что было на чердаке, и составила опись. Тридцать семь предметов. Комод. Два кресла, обитых выцветшим шёлком. Ширма с вышитыми журавлями. Скрипка в футляре — хорошая скрипка, с тёплым медовым лаком и трещиной на деке, аккуратно заклеенной. Серебряные подсвечники, пара. Шкатулка из чёрного дерева с перламутром. Три картины в тяжёлых рамах: пейзаж с мельницей, натюрморт с фазаном и портрет строгой дамы в чепце, которая смотрела с холста так, будто я задолжала ей денег. Сундук с платьями — их я разбирала дольше всего, потому что платья были старые, но хорошие, и некоторые даже моего размера. Фарфоровая ваза. Каминные часы с бронзовой фигуркой пастушки. Рулон кружева.
На каждой вещи висела бирка. И почти на всех было написано одно и то же, разными словами: от вещи отказались. Её оставили сознательно. Её выставили за дверь, потому что она напоминала о плохом. Или не напоминала ни о чём. Или о ней просто не хотели помнить.
Скрипка. Отказана после ссоры с учителем. Не ждёт.
Портрет. Отказан внуками, «потому что смотрит». Не ждёт.
Платье бальное, шёлк. Отказано после расторгнутой помолвки. Не ждёт.
Ни одна из этих вещей не отзывалась под пальцами. Я трогала их без платка — сначала осторожно, потом смелее — и ничего не происходило. Как будто память из них ушла сама, тихо, без боли. Вытекла, как вода из треснувшего кувшина. Остались просто вещи: дерево, шёлк, серебро, краска.
Это было странно и немного грустно. Но, если честно, в первую очередь я подумала о том, что это — товар.
— Гортензия. Агата когда-нибудь продавала отсюда что-нибудь?
— Иногда, — ответила сорока с балки. — Когда совсем не было денег. Она уносила что-нибудь в город и возвращалась с кошельком. Злая. Говорила, что её надули.
— Кому продавала?
— Не знаю. Кому-то в городе. Она не рассказывала, — Гортензия перебрала лапами. — Она плохо продавала, милочка. Она всё время думала, что вещь стоит больше, а ей говорили, что меньше, и она верила. Потому что вещи не врут, а люди — да, но она всё равно им верила.
Вот тут я её поняла. Агату. Я сама восемь лет смотрела, как люди продают вещи за десятую часть цены, потому что им сказали, что больше не дадут. Обычно им это говорили такие, как Глеб.
Последней вещью на чердаке, в самом дальнем углу, под круглым окном, был маленький плоский ящик, обитый кожей. Я открыла его — и затаила дыхание.
На подкладке из выцветшего синего бархата лежало ручное зеркало.
Овальное, на короткой ручке. Серебро, потемневшее почти до черноты, но под чернотой угадывался рисунок — тонкая, невероятно тонкая гравировка: ветви, листья, цветы шиповника, и среди них, по краю овала, — три луны. Полная, серп и пустой кружок, залитый чернью. Серебряная, золотая и чёрная. Золотая была инкрустирована настоящим золотом, крошечной пластинкой. Чёрная — чернью, густой, бархатной. Ручка была обвита серебряной лентой с надписью, которую я не смогла прочитать — буквы были похожи на здешние, но старее, с длинными хвостами, как на первой странице гроссбуха.
Я перевернула зеркало. На обороте, у основания ручки, стояло клеймо. Крохотное, меньше ногтя мизинца: круг, а в нём — три луны, одна за другой, слева направо. Серебряная, золотая, чёрная.
Бирка была привязана к ручке. Почерк — тот же летящий, старинный, что на первой странице гроссбуха.
Зеркало. Оставлено той, что ушла. Не ждёт. Но, может быть, однажды кто-то придёт.
Я долго держала его в руках. Холода не было. Тепла тоже. Было что-то другое, очень слабое, на самом пределе — будто далеко-далеко, за много комнат отсюда, кто-то тихо закрыл дверь.
— Гортензия, — позвала я. — Ты знаешь, чьё это?
Сорока слетела с балки, села на край ящика. Посмотрела на зеркало. Посмотрела долго.
— Нет, — ответила сорока. — Но клеймо знаю. Такое же над аркой. И на печати у Дарии. И… — она запнулась. — И на некоторых вещах внизу. Старых. Очень старых.
— Это клеймо мастерской?
— Это клеймо улицы, — сказала Гортензия. — Так Агата говорила.
Я завернула зеркало в кусок бархата и положила обратно в ящик. Остальное — скрипку, подсвечники, шкатулку, кружево, часы с пастушкой — сложила у двери.
Тридцать семь предметов, от которых отказались. Если продать их правильно — не дёшево и не дуракам, как завещала Агата, — то, по моим прикидкам, выходило крон двести. Может, двести пятьдесят. Может, больше, если зеркало действительно то, чем кажется. Это было ещё не триста пятьдесят две. Но это было уже не пять лет.
* * *
Проблема была в том, что продавать мне было не в чем.
Мартино платье я носила уже девятый день, и оно начинало пахнуть не лавандой, а мной. Мои петербургские тапки после похода к вдове Ферран и капитану Гаспару держались на честном слове. Идти в таком виде в крупнейший аукционный дом города было бы всё равно что прийти на торги «Кристис» в пижаме: впустить, может, и впустят, но никто не воспримет всерьёз.
Элиза, когда я зашла к ней посоветоваться, немедленно вывалила на верстак всё содержимое своего шкафа. Платья у неё были красивые, яркие, с кружевными воротничками, — но сшиты на её фигуру, а у меня, мягко говоря, другие пропорции. Я примерила одно, синее в мелкий цветочек, и мы обе посмотрели в зеркало.
— Ну, — произнесла Элиза. — Сверху можно подложить носовые платки.
— Спасибо.
— Или шаль. Шаль всё скроет.
— Элиза.
— Я помогаю! — она замахала руками. — Ну хорошо, хорошо. А сундук на чердаке? Ты же говорила — платья.
Я вернулась на чердак. Открыла сундук, который уже разбирала. Сверху лежало бальное платье, «отказанное после расторгнутой помолвки», шёлковое, бледно-розовое, — совершенно невозможное для деловой встречи. Под ним — тёмно-синее, с кринолином, явно столетней давности. Под ним…
Под ним лежало платье, которого в прошлый раз там не было. Я это точно помнила, потому что составляла опись.
Тёмно-зелёная шерсть, плотная, мягкая. Простой крой: облегающий лиф с рядом мелких пуговиц, узкие рукава, длинная юбка без лишних складок, высокий воротник-стойка, отделанный узкой полоской чёрного бархата. Ни кружев, ни бантов. Платье, в котором можно было бы прийти на совет директоров. Или на похороны. Или на торги.
Бирка: Платье. Не ждёт. Пусть пригодится.
Я надела его прямо там, на чердаке, стоя на холодных досках. Оно село так, будто его шили по мне. Пуговицы застегнулись сами — то есть я застёгивала их, но пальцы находили каждую петлю, не глядя. Рукава закончились ровно на косточке запястья. Подол — в двух пальцах от пола.
Я спустилась вниз. Мира, сидевшая за прилавком с описью, подняла голову, открыла рот и забыла его закрыть. Гортензия сказала: «О».
— Лавка, — объяснила я.
— Ты похожа на нотариуса, — произнесла Мира с благоговейным ужасом.
