Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗
— Я вышла, — произнесла Сюзанна Ланж и вдруг улыбнулась сквозь слёзы. — За того, кто умеет. Двадцать три года. Он вот эту табуретку за час бы починил. Она у вас качается.
— Качается, — согласилась я.
Она рассказывала долго. Минут двадцать, может, больше. Мира сидела на ступеньке лестницы и слушала, подперев подбородок кулаками. Гортензия не издала ни звука. А я стояла за прилавком и вдруг заметила, что гроссбух, раскрытый на последней странице, где Агатиным почерком были вписаны последние приходы и расходы, — шевелится.
Не сам гроссбух. Строчки. Внизу страницы, под последней записью, на чистом месте, проступали буквы. Мелкие, круглые, свежими чернилами. Тот же почерк, что на бирках. Почерк лавки.
Шаль, шерсть. Вручена: Сюзанна Ланж, дочь Агнессы. Оплачено: рассказ о матери. Полностью.
Я смотрела на это и не могла отвести взгляд. Слово «полностью» было подчёркнуто. Дважды.
Когда Сюзанна Ланж ушла — с шалью на плечах, прижимая её концы к груди, — колокольчик над дверью звякнул тем же низким, долгим звуком, каким встретил её. А потом стало тихо.
Мира сидела на ступеньке и молчала. Потом сказала, не глядя на меня:
— Ты не взяла медяки.
— Не взяла.
— А нам триста сорок крон надо.
— Надо.
— Она бы отдала.
— Знаю.
Мира помолчала. Потом встала, подошла к прилавку, заглянула в гроссбух. Прочитала запись. Прочитала ещё раз, шевеля губами.
— «Полностью», — произнесла она. — Это значит, лавка довольна?
— Наверное.
— А ей нельзя сказать, что нам за это налог не примут?
Я засмеялась. Впервые за неделю — без всхлипа. Просто засмеялась.
— Скажи ей сама, — улыбка на моих губах стала еще шире. — А я пока подумаю, где взять большие деньги.
Гортензия на подсвечнике вздохнула.
— Агата, — произнесла она негромко, ни к кому особенно не обращаясь. — Тоже никогда не брала медяки. Поэтому у нас и долг.
Я посмотрела на неё. Сорока смотрела в сторону. Но в голосе у неё не было упрёка. Было что-то другое, похожее на гордость. Или на тоску.
* * *
Ночью пришли ещё две.
Я узнала об этом утром, ещё на лестнице. Пятая ступенька скрипнула, седьмая фыркнула, а на восьмой я остановилась, потому что почувствовала холод. Не телом — пальцами, висками, тем местом под рёбрами, где у меня теперь, кажется, жил дар. Холод тянуло снизу, от прилавка, точно так же, как от кольца в первый день. Только сильнее.
Гортензия ждала меня на перилах. Перья у неё стояли дыбом, как у воробья в мороз.
— Не трогай, — сказала она сразу. — Слышишь? Сначала посмотри, потом не трогай.
На прилавке, рядом с весами, лежали две вещи. Табакерка — серебряная, тяжёлая, с выгравированным на крышке гербом: башня и три звезды. И шпилька для волос — длинная, черепаховая, с жемчужиной на конце, крупной, розоватой, неправильной формы.
К каждой была привязана бирка. Я наклонилась, чтобы прочитать.
Табакерка, серебро. Отнята. Ждёт.
Шпилька, черепаха, жемчуг. Отнята. Ждёт.
— «Отнята», — прочитала я вслух.
— Такого слова, — сказала Гортензия, и голос у неё дрожал. — Лавка никогда не писала. Никогда, милочка. Сто двадцать лет я тут. Забыто — да. Потеряно — да. Оставлено, брошено, выкинуто, забыто нарочно — да. А «отнято» — никогда. Это не её вещи. То есть её, конечно, раз пришли, но они не должны были… Они не забытые. Их не забыли. У них забрали.
— Что забрали?
— Не знаю, — ответила Гортензия. — Посмотри. Только осторожно.
Я посмотрела. Через платок, сложенный вчетверо. Только кончиками пальцев и только одну секунду, прижав и сразу отняв руку от табакерки, — как трогают утюг, чтобы проверить, нагрелся ли.
Тёмная комната. Не видно стен, только круг света от лампы на столе. На столе — табакерка, моя табакерка, её табакерка, его, — и над ней рука. Рука в перчатке, чёрной, гладкой, лайковой. Рука держит прибор. Стеклянный шар, с кулак, на бронзовой ножке, и из шара торчит игла, длинная, тонкая, как у швейной машинки. Игла опускается к крышке табакерки, касается герба — и из герба тянется свет. Тонкий, золотистый, как нитка, как паутинка, на которую упало солнце. Нитка тянется, тянется вверх, в иглу, в шар, — а внутри меня, внутри вещи, внутри того, кто её помнит, что-то рвётся. Как ткань. Как старое кружево, которое тянут за край. Дедушка. Дедушкин смех. Дедушкины руки, которые набивали трубку, а табак из табакерки… Нет. Нет. Чьи руки? Чей смех? Это был…
Я отдёрнула пальцы так резко, что сбила со стойки весы. Латунная чашка покатилась по полу, громко, долго, кругами.
— Вера? — Мира стояла в дверях. Я не слышала, как она вошла. — Вера, ты чего? Ты белая вся.
— Нормально, — ответила я. Голос был чужой. Крови не было — не успела пойти. Я отдёрнула руку слишком быстро. Но в голове звенело так, будто рядом ударили в колокол, а на языке был вкус меди.
Я рассказала. Мире и Гортензии, быстро, сухо, профессиональным голосом. Тёмная комната. Рука в перчатке. Прибор с иглой. Свет, который тянется из вещи, как нитка. И то, как рвётся что-то внутри человека, которому вещь принадлежала. Не забывается — рвётся.
— Это не лавка, — произнесла я в конце. — Это кто-то. Кто-то вытягивает из вещей память. А то, что остаётся, — пустую вещь, с дырой внутри, — приходит сюда. Потому что пустая вещь — это забытая вещь. Тот, кому она принадлежала, больше не помнит, что она для него значила.
Мира смотрела на меня круглыми глазами. Гортензия — неподвижно.
— И что ты будешь делать? — спросила Мира. — Кольцо тоже такое было?
— Нет. Кольцо было забыто. По-настоящему. Его хозяйка больна. А эти… — я посмотрела на табакерку и шпильку. Даже не касаясь, я чувствовала, как они холодят. — Эти украли. Кто-то пришёл в дом, взял вещь, сделал с ней это, а потом выбросил. И вещь пришла сюда.
— Ну так это ж хорошо, — сказала Мира. — Они же у нас. Значит, можно вернуть.
— Если мы их вернём, а нас спросят, откуда они у нас.
Мира замолчала. Я видела, как до неё доходит. Лавка в несуществующем доме, на несуществующей улице. Хозяйка без документов. Подручная из приюта. И краденые вещи, которые «пришли сами».
— Вчера был Кальве, — произнесла Мира медленно. — В смысле, позавчера. С кольцом. Он нас уже… Он, если узнает…
— Он узнает, — сказала я. — Потому что я ему скажу.
* * *
Мира отнесла записку на Мостовую площадь. Я написала её на клочке обёрточной бумаги, огрызком карандаша: «Господин Кальве. В лавке появились две вещи, похожие на краденые. Табакерка с гербом (башня, три звезды) и шпилька с жемчужиной. Я их не трогала. Почти. В. С.» Мира вернулась через сорок минут, запыхавшаяся, и сказала: «Он сразу встал. Даже кофе не допил. Сказал — сейчас будет». А ещё через двадцать минут колокольчик звякнул четыре раза подряд — Кальве стучал в дверь, и колокольчик, видимо, решил ему подыгрывать.
Он пришёл один, без Жиля. Пальто расстёгнуто, будто он шёл быстро, волосы растрёпаны ветром. Встал у прилавка, наклонился над вещами. Долго смотрел. Не прикасаясь.
— Табакерка, — произнес он. — Собственность семьи Дюмаре, Ореховая улица. Похищена девятнадцать дней назад. Шпилька — семья Лаверн, квартал Белых Садов. Похищена одиннадцать дней назад.
— Вы их знаете?
— Это моё дело, — он выпрямился. — Сударыня Соколова, вы понимаете, что вы сейчас сделали?
— Сообщила о находке вещей, похожих на краденые.
— Вы сообщили следователю, что в вашей лавке находятся вещи из двух нераскрытых краж. Через три дня после того, как в вашей же лавке нашлось кольцо, о краже которого заявил человек, требующий у вас обыска, — он говорил ровно, без нажима, но мне вдруг стало зябко. — Любой другой дознаватель на моём месте сейчас арестовал бы вас.
— А вы?
Он помолчал.
— Почему вы мне написали?
— Потому что это правильно.
— Это не ответ. Это лозунг.
— Хорошо, — я положила руки на прилавок, напротив его рук. — Правило номер три, — я развернула к нему гроссбух, на первой странице. — «Не отдавай вещь тому, кто хочет обратить её против того, кто её забыл». Эти вещи не забыли. Их отняли. Тот, кто это сделал, обратил их против хозяев. Если я буду их прятать — я помогаю ему. Если я отдам их вам — я помогаю хозяевам. Это не лозунг. Это правило лавки. Я их выполняю.
