Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗

Кальве посмотрел на страницу. На правила, написанные летящим старинным почерком. На шестое правило про сороку. Задержался на нём — и, мне показалось, что-то в его лице дрогнуло.

— Вы видели что-нибудь? — спросил он. — Как с кольцом?

Я рассказала. Тёмную комнату. Круг света. Руку в чёрной лайковой перчатке. Прибор: стеклянный шар на бронзовой ножке и игла. Свет, который тянется нитью.

Чем больше я говорила, тем меньше в его лице оставалось цвета. Он не пошевелился, не изменил позы, но я видела, как у него на скулах проступают желваки.

— Экстрактор, — сказал он, когда я закончила.

— Что это?

— Прибор, — он говорил медленно, будто вспоминал. — Его изобрели лет восемьдесят назад для лекарей. Чтобы вынимать из памяти тяжёлое. Страх после пожара. Кошмары у солдат. Сначала думали, это благословение. Потом выяснилось, что он вынимает не только страх, но и всё, что рядом. Если вынуть из памяти пожар, человек забудет и дом, который горел. И мать, которая выносила его из огня. — Кальве замолчал. — Их запретили пятьдесят лет назад. Все экземпляры уничтожили. Гильдия артефакторов дала клятву никогда больше их не делать.

— Значит, кто-то нарушил клятву.

— Значит, — он посмотрел на табакерку. — У семьи Дюмаре после кражи старший сын не может вспомнить деда. Он думал, что это от потрясения. Врач сказал, что пройдёт. У Лаверн дочь не помнит, как звали бабушку, которой принадлежала шпилька. Они думали, что это нервы. Ещё в двух домах — то же самое. Четыре кражи за месяц. Все — старые семьи. Все — фамильные вещи. Ничего ценного не взяли, кроме этих вещей. Никаких следов. В Управлении это дело считают… — Он поискал слово. — Курьёзом. Мне его отдали, потому что больше никто не хотел.

— А теперь?

— А теперь у меня есть вещи и свидетель, — ответил Кальве. — Свидетель, чьи показания незаконны, потому что дар не зарегистрирован. Вещи, которые нашлись в месте, которого не существует, — он потёр переносицу, ту самую, со сросшейся горбинкой. — Блестяще.

— Я могу помочь.

— Вы и так помогли.

— Нет. Я могу помочь больше, — я наклонилась вперёд. — Если вещи с вытянутой памятью приходят сюда, значит, будут приходить и дальше. После каждой кражи. Я буду знать раньше вас. Я смогу посмотреть, что осталось в вещах. Может быть, рука в перчатке — это не всё, что я увижу. Может быть, в следующий раз будет лицо. Или комната. Или голос.

— А может быть, в следующий раз у вас из носа пойдёт кровь и не остановится.

Я осеклась. Он смотрел на меня прямо, без усмешки.

— Я видел ваше лицо в прошлый раз, — произнес он. — И сегодня тоже вижу. Вы бледная. Руки дрожат. Вы ещё не умеете с этим обращаться, сударыня Соколова. И не знаете, сколько можете выдержать.

— Поэтому я и сказала «через платок».

— Через платок, — повторил он. И на секунду мне показалось, что он сейчас засмеётся. Но он не засмеялся. — Хорошо.

— Хорошо?

— Хорошо, — он выпрямился. — Предлагаю следующее. Вещи, которые приходят в лавку с биркой «отнята», вы не трогаете без меня. Вообще не трогаете. Сообщаете мне сразу. Я прихожу, и вы смотрите в моём присутствии. Не больше одного раза в день. Если начинается кровь — прекращаете. Я записываю всё, что вы видите, как оперативные сведения. Не как показания. Для показаний вам нужна регистрация.

— А вещи?

— Вещи остаются здесь. Под печатью Управления, — он вынул из кармана моток бечёвки и плоскую жестяную коробочку с сургучом. — Если я их заберу, они будут лежать в хранилище в подвале на Мостовой. В темноте. Среди ножей и отмычек, — он замолчал. — Ваша сорока утверждает, что вещи здесь чувствуют. Я ничего не утверждаю. Но если она права, пусть лучше лежат здесь.

Я посмотрела на Гортензию. Гортензия смотрела на Кальве. В её чёрных глазах было что-то, чего я раньше не видела. Удивление, наверное.

— Он сказал «ваша сорока утверждает», — шёпотом сообщила она мне. — Ты слышала? Он меня цитирует. Фараон меня цитирует.

— Слышала.

— Это неслыханно.

Кальве, не обращая на неё внимания, обвязал табакерку и шпильку бечёвкой — крест-накрест, не касаясь самих вещей, только бирок, — и опечатал узлы сургучом. Расплавил его на огне от свечи, которую зажёг, щёлкнув пальцами над фитилём. Я отметила этот жест и не стала спрашивать. Потом он написал две расписки, одну оставил мне, вторую сложил и убрал в карман.

— Вы не боитесь, — спросила я, когда он закончил. — Что я окажусь скупщицей? Что я сама всё это устроила, а теперь пудрю вам мозги?

Он поднял на меня глаза. Светлые, серые. Внимательные.

— Скупщица, — произнес он. — Не взяла бы с собой в дело посыльную из приюта, которую я знаю в лицо. И не написала бы мне записку, где указаны приметы вещей, но не сказано, что они ценные. И не отказалась бы от семи медяков за шаль.

Я открыла рот. Закрыла.

— Откуда вы знаете про медяки?

— Сюзанна Ланж стирает бельё в прачечной на Кожевенной, — ответил Кальве. — Это в двух кварталах от Управления. Вчера вечером она рассказывала об этом всей очереди. Половина Кожевенной теперь знает, что за стеной с цирком есть лавка, где возвращают потерянное и не берут денег, — он застегнул пальто. — Ждите посетителей.

Он уже шёл к двери, когда я окликнула его:

— Господин Кальве.

— Да?

— Вы мне не ответили. В прошлый раз. Зачем господину Марро обыск в моей лавке?

Он остановился на пороге. Не обернулся.

— Не знаю, сударыня, — ответил он. — Но четыре кражи из пяти — в семьях, которые в последний год продавали вещи через его аукционный дом.

Колокольчик звякнул. Дверь закрылась.

Я долго стояла у прилавка. Мира тоже. Гортензия на подсвечнике медленно, с достоинством, приглаживала клювом встопорщенные перья.

— Мне надо в аукционный дом «Марро», — решилась я наконец.

— Зачем? — спросила Мира.

— У меня там дело, — я посмотрела на полки, на гроссбух, на табакерку с сургучной печатью. — Я оценщица. А Марро — крупнейший аукционный дом в городе. Мне нужны большие деньги. А ещё мне нужно посмотреть, что за человек подаёт прошение о покупке дома раньше, чем умирает его хозяйка.

— Он тебя не пустит.

— Пустит, — ответила я. — Я принесу ему кое-что на продажу.

И впервые за всё время я посмотрела на полки не как на чужое, а как на вещи, про которые нужно думать. Не о том, сколько они стоят. А о том, есть ли среди них хоть одна, которая никого не ждёт.

Бирку с надписью «Забыт нарочно. Не ждёт» я помнила. Фетровая шляпа на левой стене, вторая полка снизу. Но шляпа, даже очень хорошая, не стоила трёхсот крон.

— Гортензия, — обратилась як сороке. — В этой лавке есть вещи, которые не ждут?

Она перестала чистить перья. И посмотрела на меня так, как, наверное, смотрела на Агату, когда та собиралась сделать что-то очень глупое.

— Есть, — ответила она медленно. — Наверху. На чердаке. Агата их туда сносила. Говорила, что их место — не здесь.

— Что это за вещи?

— Не знаю. Она меня туда не пускала, — Гортензия помолчала. — А я, между прочим, старший оценщик.

Глава 8. Дом Марро

Дверь на чердак оказалась заперта. Это было логично: Агата, по словам Гортензии, сорок лет никого туда не пускала. Нелогично было то, что ключ от неё висел на гвозде рядом с дверью, на уровне глаз, на красной шерстяной нитке. А под ключом, приколотая к двери обойным гвоздиком, висела записка. Почерк — острый, торопливый, Агатин.

Здесь то, от чего отказались. Эти вещи никого не ждут. Им можно найти новый дом. Не продавай дёшево. Не отдавай дуракам. И не пускай сюда сороку. — А.

Я прочитала записку вслух. Гортензия, сидевшая у меня на плече — она напросилась со мной наверх под предлогом «присмотреть», — оскорблённо щёлкнула клювом.

— Сорок лет, — буркнула она. — Сорок лет одно и то же. «Не пускай сороку». А я, между прочим…

— Старший оценщик.

— Вот именно.

Я посмотрела на неё. Она — на меня. Глаза-бусины блестели с той особенной надеждой, с какой ребёнок смотрит на мать перед витриной с игрушками.