Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗
— Это хорошо?
— Это страшно, — ответила Мира. — Но хорошо.
Башмаки я купила на рынке, за пять серебрушек. Тупоносые, на низком каблуке, из тёмно-коричневой кожи. Продавец пытался продать их за восемь, но я спросила его, сколько он сам заплатил сапожнику, и посмотрела на него тем взглядом, которым смотрела на Глеба, когда он показывал мне финансовые отчёты. Он отдал за пять. Мира потом всю дорогу до дома повторяла: «Ты видела его лицо? Ты видела его лицо?» — и хихикала.
На это ушла треть недельной выручки. Но, как говорила моя бабушка, по одёжке встречают. Встречать меня собирались по одёжке, это я знала точно.
* * *
Аукционный дом «Марро» занимал целое здание на Королевской набережной — трёхэтажный особняк из светлого камня, с широкой лестницей, колоннами и большими окнами, за которыми угадывались хрустальные люстры. Над входом висел герб, выбитый в камне: птица с распахнутыми крыльями, сжимающая в когтях весы. Я остановилась перед ним на секунду. В голове всплыла рука в белой перчатке, дрожащие пальцы, перстень с тёмным камнем.
— Что? — спросила Мира. Она шла рядом и несла ящик с зеркалом, обёрнутый в холстину. Остальное — скрипку, подсвечники и часы с пастушкой — мы везли на тачке, которую одолжил капитан Гаспар. Тачку пришлось оставить у бокового входа, под присмотром мальчишки-рассыльного, которому Мира пообещала медяк и сказала, что, если он хоть пальцем тронет, она узнает.
— Ничего, — ответила я. — Пошли.
Внутри было тихо, тепло и пахло воском. Мраморный пол, на мраморном полу — ковровая дорожка. На стенах — картины в золочёных рамах. В нишах — статуи и вазы, каждая под своей лампой. Посреди вестибюля, за широкой стойкой красного дерева, сидел молодой человек с прилизанными волосами и смотрел на меня так, как смотрят на вошедшего в ювелирный магазин голубя.
— Чем могу помочь? — спросил он голосом, в котором не было ни малейшего желания помогать.
— Я хочу предложить вещи для продажи на торгах.
Он смерил меня взглядом. Зелёное платье. Башмаки с рынка. Мира с её кепкой и ящиком в холстине. Взгляд его задержался на Мириных сапогах.
— Приём вещей на комиссию осуществляется по предварительной записи, — произнес он. — Ближайшая свободная дата — через три недели. Оставьте ваше имя и адрес.
— Соколова. Улица Трёх Лун, дом семь.
Он записал «Соколова». Потом поднял голову.
— Такой улицы нет.
— Я в курсе, — спокойно ответила я. — Тем не менее у меня с собой вещь, которую вы, вероятно, захотите увидеть сегодня, а не через три недели.
— Сударыня, у нас правила.
— У меня тоже, — я пожала плечами. — Правило первое: не продавать дуракам.
Молодой человек побагровел. Мира за моей спиной издала звук, который можно было бы принять за чих.
— Что здесь происходит?
Голос был женский, холодный и чистый, как вода из горного ручья. Я обернулась.
На лестнице, ведущей на второй этаж, стояла женщина. Лет тридцати, высокая, тонкая, в платье стального цвета, сшитом так безупречно, что у меня, привыкшей к хорошим вещам, ёкнуло сердце. Тёмные волосы, гладко зачёсанные и собранные в узел на затылке. Бледное узкое лицо, высокие скулы, прямой нос, тонкие губы. Очень светлые глаза — почти прозрачные, серо-голубые. На груди, на длинной цепочке, висела лупа в серебряной оправе. Не украшение — инструмент. Я видела, как она лежит: не по центру, а чуть сбоку, там, где её удобно взять правой рукой.
Женщина, тридцать — тридцать два. Безупречная сохранность. Высочайшее качество исполнения. Провенанс — безукоризненный. Рыночная стоимость — недосягаемая. Вещь, которую не выставляют на торги, потому что владельцы не продают таких никогда.
— Госпожа Марро, — пролепетал молодой человек. — Эта сударыня…
— Я слышала, — сказала женщина. — «Не продавать дуракам», — она спустилась на две ступеньки и остановилась, глядя на меня сверху. — Это вы ему или мне?
— Ему, — сказала я. — Вас я пока не знаю.
Пауза. Светлые глаза оглядели меня. Платье — задержались. Башмаки — задержались. Миру — задержались. Ящик в холстине — задержались надолго.
— Корнелия Марро, — представилась она. — Главный оценщик. Что у вас?
— Вера Соколова. Наследница Агаты Лорис.
Что-то мелькнуло в её лице. Быстро, почти незаметно — как рыба под водой. Не удивление. Скорее, узнавание.
— Поднимитесь, — наконец, сказала Корнелия Марро. — Оба. Девочка может подождать внизу.
— Девочка, — сказала я, — моя помощница. Она несёт ящик.
Корнелия посмотрела на Миру. Мира, к её чести, выпрямилась и посмотрела в ответ — исподлобья, но не отводя глаз.
— Хорошо, — кивнула Корнелия. — Поднимайтесь обе.
* * *
Её кабинет был светлым, строгим и пустым, как операционная. Большой стол, обитый зелёным сукном. Две лампы с зелёными абажурами. Полки с книгами — справочники, каталоги, реестры клейм, всё в одинаковых тёмных переплётах. Никаких безделушек, никаких картин, никаких цветов. Только на углу стола — стеклянное пресс-папье с застывшим внутри одуванчиком.
Я поставила ящик на стол. Развернула холстину. Открыла крышку.
Корнелия наклонилась над зеркалом. Взяла лупу. Смотрела долго, не прикасаясь. Потом надела белые нитяные перчатки — у неё их в ящике стола лежала целая стопка — и подняла зеркало, повернула к свету. Рассмотрела гравировку. Перевернула. Нашла клеймо. Поднесла лупу.
Я видела, как у неё на шее, над высоким воротником, бьётся жилка. Ровно, сильно и часто.
— Откуда это? — спросила она, не поднимая головы.
— Из лавки моей двоюродной бабушки. С чердака.
— Провенанс?
— Неизвестен. Бирка гласит: «Оставлено той, что ушла».
— Бирка, — повторила Корнелия. Без насмешки — просто констатировала. — Хорошо.
Она положила зеркало на сукно. Сняла перчатки.
— Серебро. Работа старая, двести лет как минимум, может, больше. Гравировка ручная, очень высокого класса. Золотая инкрустация. Чернь. Клеймо — три луны в круге, — она подняла на меня свои прозрачные глаза. — Предварительная оценка — тридцать крон. Если хотите выставить на торги, дом берёт пятую часть.
Тридцать.
Я посмотрела на неё. Она — на меня. Ни один мускул не дрогнул в её лице.
— Корнелия, — произнесла я серьезным тоном. — Можно я буду звать вас Корнелией? Сударыня Марро звучит длинно.
— Можно.
— Корнелия, у вас на шее жилка бьётся, как у кошки перед прыжком. Вы смотрели в лупу на это клеймо сорок секунд. На гравировку — минуту. Вы надели перчатки, хотя на серебре и так видно, что оно не чищено лет двадцать. Это не тридцать крон.
Она не ответила.
— Я не знаю здешних цен, — продолжила я. — Это правда. Но я знаю, как выглядит человек, который держит в руках вещь, ради которой он пришёл на работу. Я сама так выглядела. Много раз. Это не тридцать крон, и вы это знаете. Вопрос только в том, сколько вы надеетесь, что я не знаю.
Корнелия медленно откинулась на спинку кресла. Сложила руки на груди. Посмотрела на меня — по-новому. Так, как я сама, наверное, смотрела на неё на лестнице.
— Сто, — сказала она.
— Я ещё не сказала, что продаю.
— Сто двадцать. С учётом нашей доли.
— Я ещё не сказала, что продаю, Корнелия.
Пауза. Где-то внизу, на первом этаже, гулко пробили часы.
— Вы оценщица, — сказала она наконец. Не вопрос.
— Да.
— Где учились?
— Далеко.
— Насколько далеко?
— Дальше Ортены. Дальше островов, — я пожала плечами. — Вы не слышали об этом месте. Но там тоже есть фальшивки.
Уголок её рта дёрнулся. Это была не улыбка. Скорее, её предупредительный выстрел.
— Хорошо, — сказала она. — Что ещё у вас есть?
Я рассказала про скрипку, подсвечники, часы, шкатулку. Про остальное на чердаке. Корнелия слушала, кивала, записывала в блокнот — быстро, коротко, явно своей собственной системой сокращений. Тут я впервые подумала, что мы с ней в чём-то похожи. Неприятное было чувство. Как увидеть в витрине своё отражение в чужом пальто.
