Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗
* * *
Чай в кабинете Ансельма Марро был отличный, в тонком фарфоре, с лимоном и печеньем. Кабинет — большой, тёплый, обитый деревом, с камином, с картинами, с витринами, в которых стояли вещи такой красоты, что я на минуту забыла, зачем пришла. Марро был очарователен. Он расспрашивал меня о лавке, о том, как я устроилась, не нужна ли мне помощь. Вспоминал Агату — «упрямую, как мул, и честную, как солнечные часы». Говорил о своей жене, Ливии, с такой нежностью и печалью, что у меня защемило сердце. «Она меня не узнаёт, сударыня. Иногда. Иногда узнаёт. Это хуже». Благодарил меня за кольцо: «Дознаватель Кальве вернул его вчера. Я понятия не имел, что она могла… Простите, я, кажется, наговорил лишнего в полиции. Был расстроен».
И предложил.
Предложение было щедрым. Он брал на торги всё, что я принесла, без очереди, с долей дома в одну десятую вместо пятой. Он предлагал мне место эксперта в своём доме, с жалованьем, от которого у меня закружилась бы голова, если бы я ещё помнила, как выглядят деньги. Он предлагал выкупить лавку, если я решу, что не справляюсь, — «за любую разумную цену, сударыня, за любую, назовите сами», — с сохранением её облика и содержимого, «в память об Агате».
И очень мягко, между делом, будто вскользь, спросил о зеркале. Не хочу ли я выставить его тоже. Он дал бы за него, не дожидаясь торгов, двести крон. Прямо сейчас.
— Спасибо, — ответила я. — Скрипку, подсвечники и часы я оставлю. Зеркало — нет. Пока нет.
— Конечно, конечно, — он улыбнулся. — Подумайте. Я не тороплю.
— Господин Марро, — обратилась я к хозяину дома.— Можно вопрос?
— Сколько угодно.
— Ваше прошение о покупке дома Агаты. Оно датировано двадцатым вереска. Агата умерла двадцать второго.
Он не дрогнул. Ни одна складка у рта не сдвинулась.
— Ошибка моего секретаря, — ответил он с лёгкой досадой. — Я уже объяснил это нотариусу Вель. Мальчишка перепутал даты. Я его, конечно, уволил, — он развёл руками. — Агата, видите ли, была больна последний год. Мы говорили с ней о будущем лавки. Она знала, что у неё нет наследников… — он запнулся, улыбнулся. — Она думала, что нет. Я обещал ей позаботиться о лавке. Видимо, я поторопился. Это некрасиво, я понимаю. Прошу прощения.
Это было хорошее объяснение. Гладкое. Человечное. Как хорошая подделка.
— Благодарю вас за чай, — кивнула я и встала.
* * *
Мы вышли на набережную. Ветер дул с реки, холодный, сырой, пахнущий тиной и мокрым камнем. Мира несла ящик, я — расписку на скрипку, подсвечники и часы, где Корнелия своим мелким почерком поставила предварительные оценки. Двадцать пять за скрипку. Восемнадцать за подсвечники. Двенадцать за часы. Пятьдесят пять крон. Торги через девять дней.
На ступенях нас догнали. Корнелия Марро сбежала вниз без пальто, в своём стальном платье, и остановилась на две ступеньки выше. Так, чтобы смотреть сверху. Это у неё, видимо, было привычкой.
— Сударыня Соколова.
— Да?
Она помолчала. Ветер трепал выбившуюся из её узла прядь.
— Вы были правы насчёт зеркала, — произнесла она.
— Я знаю.
— Не радуйтесь, — она смотрела не на меня, а на ящик в руках у Миры. — Мой отец не выставляет вещь, не зная, что она поддельная. Никогда. За тридцать лет — ни разу.
Я замерла.
— Что вы хотите сказать?
Корнелия перевела взгляд на меня. Светлые, прозрачные глаза. Жилка над воротником больше не билась. Лицо было совершенно спокойным, и от этого спокойствия становилось холодно.
— Ничего, — сказала она. — Я ничего не хочу сказать. Я оценщица, а не торговка. Я сказала вам, что вы правы насчёт зеркала. Всего доброго.
Она повернулась и пошла вверх по ступеням. Дверь за ней закрылась бесшумно.
Мы с Мирой стояли на набережной. Река шумела внизу, серая, широкая, с белыми барашками у опор моста.
— Вера, — обратилась ко мне Мира. — Я ничего не поняла. Но он на наше зеркало смотрел, как Гортензия на пуговицу.
— Я видела.
— И если он знал, что то зеркало ненастоящее… Зачем он его тогда выставил?
Я посмотрела на ящик в её руках. На синем бархате, под крышкой, лежало зеркало с правильным клеймом. Серебряная, золотая, чёрная. «Единственный известный предмет, достоверно связанный с легендарной Улицей». Эстимейт — четыреста — шестьсот крон. Каталог, который разойдётся по всему городу. По всем, кто интересуется стариной. По всем, у кого на чердаке может лежать что-то похожее.
— Чтобы посмотреть, кто придёт с настоящим, — ответила я.
Мира ничего не сказала, только крепче прижала к себе ящик.
Я пришла. Сама. С ящиком в холстине и наглой фразой про дураков. И показала ему, при свидетелях, при его дочери, при двенадцати покупателях — вот оно, настоящее, вот клеймо, вот у кого оно лежит.
Восемь лет я ловила подделки. И только сегодня поняла, каково это — когда подделкой ловят тебя.
Глава 9. Письмо, которое опоздало на сорок лет
Зеркало спрятала Гортензия.
Это было её собственное предложение, и сделала она его с таким видом, будто сорок лет ждала этого момента. Вечером, когда мы с Мирой вернулись из дома Марро и я рассказала всё — про лот двадцать три, про клеймо, про то, как расширились зрачки у человека с перстнем, — сорока долго молчала, сидя на подсвечнике. Потом слетела на прилавок, постучала клювом по ящику и сказала:
— На хранение.
— Что?
— Давай его мне. На хранение, — она выпрямилась во весь свой невеликий рост. — Никто не знает, где мой тайник. Даже Агата не знала. Сорок лет искала — не нашла. Если кто-нибудь залезет в лавку, он будет искать в ящиках, под полом, за полками. Под стропилами никто искать не будет. Там только я.
— Гортензия, оно тяжёлое.
— У меня, — отозвалась Гортензия. — Когти.
Я посмотрела на зеркало. Посмотрела на сороку. Подумала о том, что под прилавком у меня нет сейфа, а у двери — только замок, который открывается одним ключом с биркой «7», и такой ключ, при желании, сделает любой слесарь за полчаса.
— Хорошо, — кивнула я. — Только без ящика. Ящик я уберу отдельно, пусть ищут ящик.
Гортензия посмотрела на меня с внезапным уважением.
— Ты хитрая, — усмехнулась сорока. — Агата не была хитрой.
Я завернула зеркало в кусок бархата, перевязала бечёвкой так, чтобы получилась петля. Гортензия подцепила петлю лапами, тяжело, с усилием взмахнула крыльями — зеркало было явно тяжелее её — и, раскачиваясь, кренясь набок, ругаясь вполголоса словами, которых улица мне почему-то не перевела, поднялась под потолок и скрылась где-то в темноте между балками. Оттуда донеслась возня, шуршание и тихое удовлетворённое урчание.
Потом стало тихо.
— Гортензия? — позвала я.
— На хранении, — послышалось сверху. — Можешь спать спокойно. И мне за это полагается орех. Нет, два. Это была сверхурочная работа.
Я дала ей три.
* * *
Письмо пришло утром.
Я спустилась вниз в половине восьмого, как привыкла за эту неделю: умыться, постучать по грелке, чтобы не остыла, поставить чайник на маленькую спиртовку, которую Элиза приспособила за прилавком. Мира должна была прийти к девяти. Гортензия ещё спала — или делала вид, — нахохлившись на подсвечнике.
Письмо лежало на прилавке, прямо посередине, поверх раскрытого гроссбуха, как будто его кто-то положил, чтобы я точно не пропустила.
Конверт был старый. Очень старый. Бумага пожелтела до цвета топлёного молока, края обтрепались и стали мягкими, как ткань. На лицевой стороне чернилами, которые выцвели до бледно-коричневого, было написано аккуратным, немного угловатым почерком, каким пишут люди, привыкшие к мелкой точной работе:
Сударыне Марте Брей. Улица Трёх Лун, дом десять. В собственные руки.
Конверт был запечатан. Сургуч — красный, потрескавшийся, с оттиском простой печатки: шестерёнка.
К уголку конверта была привязана бирка. Почерк лавки, мелкий и круглый.
Письмо. Не доставлено. Ждёт сорок лет.
