Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗
Я долго смотрела на него. Потом пошла к двери, открыла её и выглянула на улицу. Утро было пасмурное, сырое, по брусчатке тянуло туманом. В «Половинке луны» уже горел свет: Марта всегда открывалась в семь, к тому моменту, когда приходила Агата за чаем с чабрецом. Агаты больше не было, а Марта всё равно открывалась в семь. Я видела через запотевшее окно, как она ходит за стойкой, переставляет чашки, протирает их полотенцем.
Сорок лет.
Я закрыла дверь. Вернулась к прилавку. Посмотрела на письмо.
Читать чужие письма я не умею. Это не моральный принцип, это профессиональная деформация. За восемь лет мне приносили на оценку сотни писем — любовных, деловых, военных, — и каждое я рассматривала так, как рассматривают документ: бумага, чернила, почерк, печать, дата, адрес. Содержание меня интересовало только в той мере, в какой оно помогало установить подлинность. Если письмо было запечатано, я его не вскрывала. Никогда. Однажды мне принесли пачку нераспечатанных конвертов времён Первой мировой — письма с фронта, которые не дошли до адресата. Владелица, правнучка того солдата, просила оценить, сколько они стоят. Я сказала, что ничего. Что они стоят ровно столько, сколько стоят для неё. Она заплакала и ушла, не вскрыв ни одного. Глеб потом неделю мне выговаривал, что я упустила хорошую партию.
Это письмо я тоже не собиралась вскрывать. Но мне нужно было понять, кому его отдавать. Правило первое: тому, кому оно нужно. Адресату — понятно. Но почему оно не дошло? И почему пришло сейчас?
Я сложила платок вчетверо, накрыла им конверт и коснулась кончиками пальцев. Осторожно. Как утюг.
Тиканье. Множество часов тикают вокруг, вразнобой, как дождь по крыше. Свет лампы на верстаке, жёлтый, тёплый. Рука — молодая, жилистая, с тонкими пальцами, на одном пальце — ожог от паяльника, — выводит буквы. Медленно. Зачёркивает. Начинает заново. Ещё раз. Сердце колотится так, что перо дрожит. Наконец — последняя строчка. Подпись. Сургуч, печатка-шестерёнка, нажать, подержать.
Улица. Тот же поворот, те же дома, только окна светятся почти во всех. Мальчишка — рыжий, в большой кепке, с почтовой сумкой. «Вот. В десятый дом. В собственные руки. Сегодня же». Монета переходит из руки в руку — серебрушка, целая серебрушка, слишком много за доставку. Мальчишка ухмыляется, убегает. А потом…
Потом — лужа. Большая, осенняя, на углу Кожевенной. Мальчишка бежит, перепрыгивает, сумка бьёт его по боку, клапан открыт, и конверт вылетает, кружится в воздухе, падает в воду. Мальчишка не замечает. Бежит дальше. Конверт лежит в луже. Потом на него наступает лошадь. Потом его отбрасывает колесом под забор. Потом его заметает листьями.
И где-то в доме с часами молодой человек с ожогом на пальце стоит у окна, на часах без четверти четыре, он ждёт ответа, он ждёт, он…
Я отняла руку.
Крови не было. Только в груди саднило, как бывает, когда долго бежишь на морозе. И почему-то очень хотелось плакать — не от горя, а от досады. От той острой, нелепой досады, которая бывает, когда в фильме двое героев расходятся в дверях, не заметив друг друга, и хочется крикнуть экрану: «Да обернись же ты!»
Я посмотрела на напольные часы в углу. Большие, тёмного дерева, с медным маятником за стеклом. Они стояли с моего первого дня. Без четверти четыре.
— Гортензия, — позвала я.
— Сплю, — ответила сорока, не открывая глаз.
— Кто сделал эти часы?
Пауза. Гортензия приоткрыла один глаз.
— Тобиас, — сказала она. — Часовщик. Он для Агаты делал. Давно. Ещё когда тут жил. А что?
— Когда они остановились?
Гортензия открыла второй глаз. Посмотрела на часы, потом на меня, потом на письмо на прилавке. И вдруг встрепенулась, взъерошилась вся, как от холодной воды.
— Ох, — задумчиво произнесла она. — Ох, милочка. Сорок лет назад. Осенью. Агата всё время говорила — надо позвать Тобиаса, пусть починит. А он не приходил. А потом съехал. А часы так и стояли.
* * *
— Свести их! — сказала Элиза.
Она сказала это с таким восторгом, что опрокинула чашку. Чай разлился по прилавку, и Мира, которая к этому моменту уже пришла и сидела на табуретке с описью на коленях, вскочила, спасая бумаги.
Было десять утра. Элиза прибежала в лавку, потому что Мира, прежде чем прийти ко мне, заглянула к ней в мастерскую сказать, что я «сижу над каким-то письмом с таким лицом, будто кто-то умер». Элиза бросила паяльник и примчалась, на ходу развязывая фартук. Фартук она так и не развязала, и он висел на ней одной лямкой.
Я рассказала им всё. Про письмо, про мальчишку, про лужу, про часы, остановившиеся без четверти четыре. Мира слушала молча, нахмурившись. Элиза — прижав кулаки к груди и всё шире раскрывая глаза.
— Свести! — повторила она. — Вера, ты понимаешь? Это же… Это ж как в романе! Сорок лет! Он написал, а она не получила! Он думал, что она отказала, а она думала, что он не спросил! И они сорок лет… Ой, я сейчас заплачу.
— Не плачь на опись, — буркнула Мира. — Чернила поплывут.
— Мне надо просто отдать ей письмо, — ответила я. — Это её письмо. Правило первое.
— Нельзя просто так! — Элиза схватила меня за руку. — Ей шестьдесят пять лет! У неё сердце! Ты представляешь: она открывает конверт, а там — предложение руки и сердца! От мужчины, с которым она сорок лет не разговаривает! Она же упадёт!
— Марта не упадёт, — возразила Мира. — Марта капитана Гаспара однажды скалкой выгнала, он вдвое её больше.
— Вот именно! Скалкой! — Элиза взмахнула руками. — А если она его опять скалкой? Тобиаса? Он же старенький уже, наверное. А если он женат? А если у него дети? А если он умер?
— Он не умер, — произнесла я. — Марта говорила, у него мастерская в Медном квартале.
— А если женат?
Мы замолчали. Этого я не знала.
— А откуда ты знаешь, что там предложение? — спросила Мира. — Ты ж его не читала.
— Не читала, — я посмотрела на письмо. — Но я видела, как он его писал. Так пишут только две вещи. Предложение. Или завещание.
Элиза тихонько взвыла и закрыла лицо руками.
— Значит, так, — сказала она сквозь пальцы. Потом опустила руки, и лицо у неё было решительное, как у полководца перед битвой. — Значит, так. Сначала мы идём к Тобиасу. Узнаём, женат ли он. Жив ли. Помнит ли. А потом уже — к Марте.
— Мы не можем просто прийти и спросить: «Господин Грен, вы женаты? Мы к вам по поводу письма сорокалетней давности».
— Конечно, не можем, — согласилась Элиза. — Нужен предлог.
Мы посмотрели друг на друга. Потом все трое, не сговариваясь, повернули головы к напольным часам в углу.
Без четверти четыре.
* * *
Медный квартал оказался районом мастерских — узкие улочки, низкие дома с широкими окнами, вывески, вывески, вывески: «Лудильщик», «Ключи и замки», «Починка зонтов», «Позолота и серебрение». Из дверей пахло горячим металлом, кислотой и угольным дымом, и отовсюду доносились звуки: стук молотков, визг напильников, шипение паяльных ламп. Элиза шла по этим улочкам, как ребёнок по ярмарке, и через каждые десять шагов останавливалась, чтобы заглянуть в чью-нибудь витрину и сказать: «Ой, смотри, какой у него резец!»
Мастерская Тобиаса Грена была в самом конце, в тупичке, под вывеской в виде циферблата без стрелок. Под циферблатом — надпись, скромная, выцветшая: «Т. Грен. Часы всех систем».
Мы вошли — и я остановилась.
Часы были везде. На стенах, на полках, на полу, на подоконниках, на прилавке, на свисающих с потолка цепях. Настенные с кукушками, настенные с маятниками, настольные в бронзе, в мраморе, в деревянных корпусах, карманные в витринах, разложенные рядами, как бабочки в коллекции. Маленькие, с ноготь, и огромные, выше человеческого роста. И все они тикали. Вразнобой, каждые в своём ритме, и этот звук был таким же, как в моём видении: как дождь по крыше. Только теперь это был не дождь, а ливень.
— Иду, иду! — раздался голос из-за занавески в глубине. — Минуточку!
Занавеска отодвинулась, и вышел старик.
