Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗
Тобиас открыл глаза. Посмотрел на Миру, потом на меня. Тёмные глаза его были мокрыми.
— Откуда вы знаете?
— Марта не сплетничает, — покачала я головой. — О себе — тем более. Но я видела, как она стукнула ножом по доске, когда сказала ваше имя. Так стучат, когда очень долго злятся. На того, кого очень долго… — я не договорила.
Мы помолчали. Часы тикали.
— Это её письмо, — сказала я. — Не ваше. Вы отправили его ей, значит, оно её. Я отнесу. Но я хотела, чтобы вы знали. Прежде чем она прочитает.
Тобиас кивнул. Медленно. Потом ещё раз. Потом снял со стены маленький ключ на шнурке — длинный, тонкий, с узорной головкой, — и положил рядом с письмом.
— Это от напольных, — произнес он. — Для Агаты. Ключ завода. Я его тогда так и не… Передайте ей тоже. Марте. Пусть она решит, заводить или нет.
* * *
Письмо я отдала Марте вечером, после закрытия.
Я пришла в «Половинку луны», когда последний посетитель — какой-то незнакомый мне старик с трубкой, который весь вечер сидел в углу, — ушёл. Марта мыла чашки за стойкой. Рыжий кот лежал на печи. Элиза и Мира остались в лавке: Элиза сказала, что не выдержит, если увидит, и что она будет подсматривать в окно, и что я ей потом всё расскажу, вот прямо всё-всё. Мира сказала, что подсматривать не будет, потому что это неприлично, и тут же заняла место у окна.
Я положила письмо на стойку. И ключ рядом.
Марта посмотрела на конверт. Потом на ключ. Потом на меня. Чашка в её руке застыла.
— Это пришло сегодня ночью в лавку, — сказала я. — Его не доставили сорок лет назад. Мальчишка уронил его в лужу. Я его не читала. Ключ — от часов Агаты. Тобиас просил передать.
Марта не сказала ни слова. Поставила чашку. Вытерла руки о фартук — медленно, тщательно, каждый палец. Взяла конверт.
Я вышла. Тихо закрыла за собой дверь.
Я не подсматривала. Честное слово. Я встала у стены рядом с окном, спиной к нему, и смотрела на улицу, на три луны над крышами, на туман, который полз по брусчатке, и слушала, как в лавке напротив Элиза шёпотом спорит с Мирой, кто из них лучше видит. А потом всё-таки повернула голову. Совсем чуть-чуть. Потому что я тоже человек.
Марта сидела за столиком у окна. Тем самым, где я ела суп в первую ночь. Письмо лежало перед ней, раскрытое. Она не плакала. Она сидела очень прямо, сложив руки на коленях, и смотрела на листок. Потом сняла очки. Достала из кармана фартука платок. Протёрла очки — медленно, тщательно, как только что вытирала руки. Надела обратно. И снова стала читать. С начала.
Рыжий кот спрыгнул с печи, подошёл и сел у её ног. Марта, не глядя, опустила руку и погладила его. Один раз. Потом снова сложила руки.
Я отвернулась. Это было не моё. Это был не мой разговор.
* * *
На следующее утро, в половине восьмого, когда я открыла дверь лавки, чтобы впустить свежий воздух, «Половинка луны» была закрыта. Впервые за неделю. На двери висела табличка, написанная от руки: «Закрыто до обеда. Не стучать».
А через минуту дверь открылась, и вышла Марта.
На ней было тёмно-синее платье с белым кружевным воротником, которого я раньше не видела. Шерстяное пальто, перешитое явно не один раз, но вычищенное до блеска. Перчатки. И шляпка. Маленькая, соломенная, совершенно не по сезону, с тёмно-красной лентой и пучком искусственных вишен сбоку.
Она заперла дверь, подёргала ручку, проверяя. Повернулась. Увидела меня.
Мы смотрели друг на друга через улицу. Туман клубился у её ног.
— У меня дела, — как будто бы виновато, произнесла Марта. — В Медном квартале.
— Хорошо, — кивнула я.
— Не спрашивай.
— Не спрашиваю.
— Я не сплетничаю, — буркнула Марта. — И о себе — тем более.
— Я знаю.
Она поправила шляпку. Вишни качнулись.
— Ключ, — сказала она, будто вспомнив. — От часов. Он у меня. Я его тебе потом отдам. Или… — она помолчала. — Или сама занесу. С кем-нибудь.
И пошла вверх по улице, к арке. Прямая, маленькая, в старом пальто и летней шляпке с вишнями. Не оглядываясь.
Из окна мастерской напротив, через улицу и наискосок, высунулась Элиза — в ночной сорочке, с распущенными кудрями, с паяльником в руке, который она, видимо, схватила спросонья. Посмотрела вслед Марте. Посмотрела на меня. Открыла рот.
Я приложила палец к губам.
Элиза закрыла рот. Прижала паяльник к груди. И беззвучно, одними губами, со слезами на глазах, сказала: «Вишни!»
Над дверью у меня за спиной тихо звякнул колокольчик. Я обернулась — никого. А в углу лавки, в полумраке, за стеклом напольных часов, медный маятник, сорок лет висевший неподвижно, вдруг качнулся. Один раз. Будто кто-то толкнул его пальцем.
И замер снова. Без четверти четыре.
Ключ был у Марты.
Глава 10. Клеймо с тремя лунами
— Кофе? — спросил Кальве.
— Нет.
— Вы даже не дослушали.
— Я дослушала в прошлый раз. Мне хватило на всю оставшуюся жизнь.
Он кивнул, будто именно такого ответа и ждал, налил кофе себе — из того же медного ковшика, в ту же щербатую фаянсовую кружку с отбитой ручкой — и отпил. Не поморщившись. Я смотрела на это с тем же чувством, с каким в детстве смотрела в цирке на шпагоглотателя.
— Как вы это пьёте?
— Привычка.
— К чему? К страданию?
— К тому, что не спишь третьи сутки, — он поставил кружку. — Садитесь, сударыня Соколова. И, если можно, без сватовства.
— Я не…
— Шучу.
Я села. Посмотрела на него. Он посмотрел на меня. Лицо у него было совершенно серьёзным.
— Вы не шутите, — покачала я. — Вы не умеете шутить.
— Барро говорит то же самое, — он вытянул из стопки на столе папку, толстую, перетянутую бечёвкой. — Это, видимо, общее мнение. Смотрите.
Он развязал бечёвку и разложил передо мной листы. На каждом — рисунок, тонкий, аккуратный, тушью, с пометками на полях. Табакерка с башней и тремя звёздами — та самая, что лежала у меня на прилавке под сургучом. Шпилька с жемчужиной. Брошь в виде ветки с тремя ягодами. Футляр для очков, серебряный, с резной крышкой. И медальон — круглый, плоский, на тонкой цепочке.
— Пять.
— Верно. Медальон похищен позавчера ночью. Семья Ривьер, Каштановая улица. Старший сын, Матьё Ривьер, сегодня утром не смог вспомнить, как выглядела его мать. Она умерла четыре года назад. Портрет висит у него над кроватью. Он смотрит на портрет и говорит, что не знает эту женщину.
Я молчала. Рисунок медальона лежал передо мной, и мне не нужно было касаться его, чтобы почувствовать холод.
— Брошь и футляр похищены раньше, — продолжил Кальве. — До табакерки. Они к вам не приходили?
— Нет.
— Значит, не все вещи приходят. Или приходят не сразу.
— Или их не все выбросили, — предположила я. — Может быть, некоторые он оставил себе.
Кальве посмотрел на меня. Внимательно. Коротко кивнул и записал что-то на полях.
— Наш художник зарисовал все вещи по описаниям владельцев и, где было возможно, по старым портретам и фотографиям, — сказал он. — Посмотрите внимательно. Есть что-нибудь общее?
Я наклонилась над листами.
Сначала — ничего. Разные вещи, разные материалы, разные эпохи — нет, это я определить не могла, рисунки были слишком схематичными. Табакерка — классическая, массивная. Шпилька — изящная, лёгкая. Брошь — простая, почти деревенская. Футляр для очков — строгий, мужской. Медальон…
Медальон был нарисован в двух видах — открытый и закрытый. На открытом, на внутренней стороне крышки, художник старательно изобразил гравировку: какой-то вензель из переплетённых букв. А под вензелем, у самого шарнира, крохотная, почти незаметная пометка тушью. Кружок. И в нём — три точки. Нет, не точки.
Я выпрямилась.
— У вас есть лупа?
Кальве молча выдвинул ящик стола и протянул мне лупу на деревянной ручке — большую, тяжёлую, с медной оправой. Я поднесла её к рисунку.
Кружок. И в нём — три крошечных луны. Полная, серп, залитая тушью.
