Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗

— Ваш художник, — сказала я, не отрывая глаз от лупы. — Очень хороший художник.

— Я передам, — Кальве наклонился над столом. Я чувствовала его рядом — тепло, запах. Горелый кофе, бумага, чернила и что-то ещё, хвойное, острое, как будто он мылся дегтярным мылом. — Что вы видите?

— Клеймо. Три луны в круге. Серебряная, золотая, чёрная. — Я перевела лупу на рисунок табакерки. Там, на шарнире крышки, — то же самое. Ещё мельче, но художник не пропустил. Шпилька — на основании, где черепаха переходит в серебряный зажим. Брошь — на обороте, у застёжки. Футляр — на донышке. — На всех пяти.

Я отложила лупу.

— Это клеймо улицы. Такое же над аркой. На печати нотариуса Вель. На зеркале, которое я позавчера отнесла в аукционный дом Марро.

Кальве выпрямился.

— Какое зеркало?

Я рассказала. Чердак. Зеркало в кожаном ящике. Корнелия и её жилка над воротником. Лот двадцать три — «Зеркало Аделаиды Лорис, основательницы Улицы Трёх Лун», эстимейт четыреста — шестьсот крон. Клеймо, отпечатанное наоборот. Ансельм Марро, его улыбка, его зрачки, его чай с лимоном. Предложение — двести крон наличными, прямо сейчас. Слова Корнелии на ступенях: «Мой отец не выставляет вещь, не зная, что она поддельная».

Я говорила минут десять. Кальве за это время не произнёс ни звука. Он стоял у стола, опираясь на него обеими руками, и лицо у него было такое, какое я видела у него только раз, — когда я рассказывала про экстрактор. Только сейчас под скулами не ходили желваки. Сейчас всё было ещё хуже: лицо было совершенно неподвижным, будто высеченным из того же камня, что колонны Управления.

— Вы показали ему зеркало, — произнес он, когда я закончила.

— Да.

— При свидетелях.

— Да.

— При двенадцати покупателях, его дочери и его служащих.

— Да, — я сжала руки на коленях. — Я не знала. Я поняла, только когда вышла.

— Где оно сейчас?

— В надёжном месте.

— Где?

— У сороки.

Пауза. Где-то за дверью кто-то уронил что-то тяжёлое и выругался.

— У сороки, — повторил Кальве.

— У неё тайник под стропилами. Агата сорок лет искала — не нашла.

Он медленно опустился на стул. Потёр лицо ладонями. Посидел так, не отнимая рук. Потом опустил их и посмотрел на меня.

— Сударыня Соколова, — произнес он очень ровно. — Вы понимаете, что сделали себя мишенью?

— Понимаю.

— Если человек, который ворует вещи с этим клеймом и вытягивает из них память, узнает, что у вас есть вещь с этим клеймом…

— Я понимаю, господин Кальве.

— …которая, судя по всему, принадлежала одной из основательниц улицы, то есть, возможно, является тем самым, что он ищет…

— Я понимаю! — голос у меня сорвался, и я разозлилась на себя. — Я понимаю. Поэтому я вам и говорю. Не потому, что мне нужна ваша помощь. А потому, что это — сведения по делу. Вы просили сообщать.

Он смотрел на меня. Долго. И в какой-то момент мне показалось, что в его лице что-то сдвинулось. Совсем чуть-чуть. Будто в камне появилась трещинка.

— Вы правы, — сказал он. — Это сведения по делу. Спасибо.

— Пожалуйста.

— И вам нужна помощь.

— Я этого не говорила.

— Я знаю, — он снова взял лупу, повертел в пальцах. — Я говорю.

Мы помолчали. На спиртовке тихо булькал ковшик.

— Четыре из пяти семей, — произнес Кальве, глядя не на меня, а на рисунки. — За последний год продавали вещи через дом Марро. Не эти. Другие. Старые картины, мебель, фарфор. Аукционный дом, прежде чем принять вещь, составляет опись имущества владельца. Для оценки. Полную опись, сударыня. Всего, что есть в доме.

— Он знал, у кого что лежит.

— Он знал, у кого что лежит, — Кальве кивнул. — И пятая семья, Ривьер, — не продавала. Но два года назад госпожа Ривьер-старшая, та самая, чей портрет висит над кроватью у сына, выставляла медальон на оценку в Гильдию оценщиков. Для страховки. Гильдия ведёт реестр. Доступ к реестру имеют члены Гильдии.

— Корнелия — член Гильдии.

— И её отец.

Я посмотрела на рисунок медальона. Вензель, переплетённые буквы. Кружок с тремя лунами у шарнира.

— Этого достаточно? — спросила я. — Для ордера? Для обыска?

— Нет.

— Почему?

— Потому что аукционный дом Марро за год составил описи для двухсот семей, — Кальве откинулся на спинку стула. — Потому что доступ к реестру Гильдии имеют триста человек. Потому что господин Марро — член городского совета, почётный попечитель трёх приютов и личный знакомый моего начальника, комиссара Обера. Потому что единственный свидетель, который видел экстрактор, — женщина без документов с несуществующей улицы, чей дар не зарегистрирован. И потому что, — он помолчал, — у него нет мотива. Зачем богатейшему человеку в городе фамильные безделушки, которые не стоят и десятой части его табакерки?

— Не безделушки, — ответила я. — Не вещи. Память. Он ищет что-то в памяти.

— Что?

— Не знаю, — я встала, подошла к окну. Внизу на Мостовой площади торговец каштанами раздувал жаровню. — Но он выставил поддельное зеркало Аделаиды Лорис, чтобы посмотреть, кто придёт с настоящим. Значит, ему нужно что-то, связанное с основательницами. Что-то, что было у них двести лет назад. И что, может быть, помнят только вещи, которые они сделали.

— Что?

— Я не знаю, господин Кальве! — я обернулась. — Я здесь двенадцать дней! Я не знаю, кто такие основательницы, я не знаю, почему улица — улица, я не знаю, почему за дверью моего подвала шумит море…

Я осеклась. Он смотрел на меня.

— Море? — спросил он.

— Неважно.

— За дверью вашего подвала шумит море.

— Правило пятое: подвал не открывать. Я его не открывала.

Он смотрел на меня ещё секунду. Потом встал, взял со спинки стула сюртук и надел его.

— Идёмте, — сказал он.

— Куда?

— К вам. Я хочу посмотреть на ваши вещи с этим клеймом. И на вашу дверь в подвал. Не открывая, — добавил он, видя, что я собираюсь возразить. — Правило пятое.

* * *

Вещей с клеймом в лавке нашлось три.

Это заняло у нас с Мирой весь остаток дня. Мира ныла, что мы уже описали две стены, а теперь надо проверять заново, но, когда узнала, зачем, — замолчала и полезла на верхние полки с лупой Кальве, которую он мне одолжил, не дожидаясь просьбы. Кальве сидел на табуретке у прилавка — я предупредила, что она качается, он ответил, что знает, и сидел так, чтобы не качалась, — и записывал. Гортензия с подсвечника комментировала каждое его движение. «Пишет». «Опять пишет». «Он вообще что-нибудь делает, кроме как пишет?» «Сударыня, — не поднимая головы, сказал Кальве, — я ещё думаю». Гортензия поперхнулась и замолчала минут на двадцать.

Три вещи. Напёрсток — серебряный, крошечный, стёртый почти до дыр, с биркой «Забыт швеёй. Ждёт». Ножницы — маленькие, рукодельные, в виде журавля, у которого клюв — это лезвия. «Забыты. Ждут». И подставка для пера, бронзовая, в виде полумесяца, — «Забыта в конторе. Ждёт». На каждой — кружок с тремя лунами. Серебряная, золотая, чёрная.

Я держала их в руках, по очереди, без платка. Осторожно. Они были тёплыми — не холодными, как отнятые, а тёплыми, спокойными, как вещи, которые просто лежат и ждут, и знают, что дождутся. Память в них была. Я чувствовала её — тихую, глубоко, как воду в колодце. Но не стала доставать. Не стала тянуть. Кальве, когда я подняла напёрсток, отложил карандаш и смотрел на меня так пристально, что я не решилась.

— Ничего тяжёлого, — произнесла я. — Ничего странного. Просто старые вещи. Чьи-то.

— Чьи?

— Не знаю. Швеи. Того, кто резал нитки. Того, кто писал, — я положила подставку для пера на прилавок. — Им очень много лет. Гораздо больше, чем всему остальному здесь. И они… — я поискала слово. — Они не грустные. Остальные вещи здесь грустят. А эти — нет. Как будто их хозяева не потеряли их, а просто вышли на минутку. И вот-вот вернутся.

Кальве ничего не сказал. Записал.

Потом мы стояли у двери в подвал. Все трое. Я, Кальве и Мира. Гортензия — на перилах лестницы, с перьями, приподнятыми на загривке.