Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗
— Я имела в виду… — начала Элиза снова.
— Сударыня Рон, — перебил Кальве. — У вас на рукаве свежая окалина. Вы сегодня паяли латунь. И, судя по запаху, жгли канифоль, но не сосновую, а еловую, которая даёт больше копоти. В сосновой меньше примесей. Если вам нужно, могу дать адрес поставщика в Медном квартале.
— Ой, — сказала Элиза. И забыла, о чём говорила.
Марта, которая всё это время молча ела, сидя во главе прилавка, — то есть с той стороны, где касса, — вдруг поставила вилку. Посмотрела на Кальве. Потом на меня. Потом снова на Кальве. Поправила очки.
— Дознаватель, — произнесла она. — Вы, значит, всё замечаете.
— Это моя работа, сударыня.
— Всё-всё?
— Стараюсь.
— Хм, — сказала Марта. И снова взялась за вилку.
Я посмотрела на свою тарелку и почувствовала, что краснею. От вина, конечно. Домашнее, прошлогоднее, крепкое.
— Сударыня Брей, — сказал Кальве, повернувшись к Марте. — Как часовщик Грен?
Тишина упала на прилавок, как крышка на кастрюлю. Элиза замерла с поднятой вилкой. Мира перестала жевать. Гортензия на подсвечнике вытянула шею так, что стала вдвое длиннее.
Марта медленно положила вилку. Поправила салфетку на коленях. Посмотрела на Кальве поверх очков — долго, внимательно.
— Откуда вы знаете?
— Медная пыль на башмаках. Часовое масло на перчатке. Шляпка помята с левой стороны, — он помолчал. — Обычно так мнутся шляпки, когда на улице кто-то обнимает их владелицу. Если он выше её на голову.
Элиза выронила вилку. Вилка звякнула о тарелку, потом о прилавок, потом о пол.
Марта сидела неподвижно. Потом сняла очки. Протёрла их уголком салфетки. Медленно, тщательно. Надела обратно.
— Я не сплетничаю, дознаватель, — сказала она.
— Я знаю, сударыня.
— И о себе — тем более.
— Безусловно.
— Но если вас интересует, — ответила Марта, и голос у неё вдруг чуть дрогнул, совсем чуть-чуть. — То Тобиас Грен в воскресенье придёт сюда заводить часы. В четыре. Ключ у меня. Я его ему отдам, — она взяла вилку. — Это всё. Ешьте жаркое.
Мы ели жаркое. Молча. Минуты две. Потом Элиза, глядя в тарелку, тихонько, совсем по-детски шмыгнула носом. Мира протянула ей свой платок — грязноватый, но чистосердечно. Марта сделала вид, что ничего не заметила.
А Кальве, взяв кусок пирога, вдруг поднял глаза и посмотрел на меня через прилавок. Коротко. Одну секунду. И в его глазах, светлых, серых, было то же, что и тогда в мастерской часовщика, — что-то тёплое, пляшущее, совсем не протокольное.
Я отвела взгляд первой.
Это он заметил. Наверняка заметил. Всё замечает.
Кроме, судя по всему, Элизы с её «что-то общее».
И кроме меня. Которая минуту рассматривала его руки.
Я решила, что это к лучшему.
* * *
Провожать его до арки я пошла сама. Не потому, что хотела. Потому что Марта сказала: «Проводи гостя, неприлично», — а с Мартой, как я уже выяснила, не спорили.
Улица была тёмной и тихой. Туман лежал на брусчатке, как вата. Три луны висели над крышами — серебряная, почти полная, золотая, серпом, и чёрная, с ободком, который, как мне показалось, стал ещё немного шире. Мы шли рядом, молча, и наши шаги звучали в тумане глухо, как сквозь одеяло.
У арки он остановился.
— Сударыня Соколова.
— Да?
Он полез во внутренний карман пальто и достал что-то плоское, размером с ладонь. Протянул мне. Это была дощечка — тонкая, в деревянной рамке, с грифельной поверхностью, тёмно-серой, гладкой, как у школьной доски. К рамке на шнурке был привязан кусочек мела.
— Что это?
— Парная доска, — сказал он. — Управление выдаёт их агентам для связи. Вторая — у меня. Если напишете что-нибудь на этой, через минуту это появится на моей. И наоборот.
Я повертела дощечку в руках. Она была тёплой, гладкой и почему-то неожиданно тяжёлой для своего размера.
— Вы же не агент.
— Нет.
— И я не агент.
— Тоже нет.
— Тогда зачем?
Он помолчал. Туман клубился у его ног.
— Если что-нибудь случится, — произнес он. — Ночью. Или днём. Если вы увидите в вещах что-то, что не сможете выдержать. Если кто-то придёт за зеркалом. Если… — он не договорил. — Напишите.
— А если ничего не случится?
— Тогда не пишите. — он надел котелок. — Мне её выдали под расписку. Если потеряете — я буду должен Управлению четыре кроны.
— Это шантаж?
— Это бухгалтерия, — спокойно ответил Кальве. — Спокойной ночи, сударыня Соколова.
Он шагнул под арку — и исчез. Не растворился, не пропал, просто его вдруг не стало, будто арка была дверью и он закрыл её за собой. На той стороне, я знала, была глухая кирпичная стена с афишей цирка. «Последняя неделя».
Я стояла у арки, в тумане, с грифельной доской в руках. Над головой у меня светились три металлических круга. Серебряный, золотой, чёрный.
Потом я вернулась в лавку. Помогла Марте собрать посуду. Проводила Элизу и Миру — Мира теперь ночевала у Элизы в мастерской, на раскладушке, «временно», потому что её прежний угол на Пятой набережной хозяйка сдала кому-то другому, а сказать об этом мне Мира постеснялась, и я узнала от Марты. Поднялась наверх.
Доску я положила на тумбочку у кровати. Рядом с очками Агаты и пакетиком сушёных яблок. Смотрела на неё, наверное, минут пять. Тёмная, гладкая, пустая.
Потом взяла мел и написала одно слово, крошечными буквами, в самом уголке:
Спасибо.
И стёрла его рукавом раньше, чем прошла минута.
А может быть, и не раньше. Я не была уверена. Я не засекала.
Глава 11. Экзамен
В воскресенье, без пяти четыре, в лавку пришёл Тобиас Грен.
Он постучал — один раз, негромко, почти виновато, — и вошёл, сняв шляпу ещё на пороге. На нём был тёмный сюртук, явно лучший, явно давно не надёванный: по плечам пролегли складки от вешалки, а от лацканов пахло нафталином. В руке он держал маленький кожаный саквояж, какие бывают у врачей и часовщиков.
Следом вошла Марта. В синем платье с кружевным воротником. Без шляпки.
Я стояла за прилавком. Мира сидела на ступеньке лестницы. Элиза пряталась за полкой с зонтами, но так плохо, что её кудри было видно с улицы. Гортензия сидела на часах — прямо на резном навершии напольных часов, как на троне, — и смотрела на Тобиаса сверху вниз.
— Господин Грен, — сказала она. — Сорок лет.
— Сударыня Гортензия, — Тобиас поклонился ей, совершенно серьёзно, как кланяются старой знакомой. — Вы прекрасно выглядите.
— Винтики есть?
Тобиас сунул руку в карман сюртука и вынул на ладони три крошечных латунных винтика, блестящих, как золото. Гортензия слетела, взяла их по одному, аккуратно, и унесла под стропила. Оттуда донеслось довольное урчание.
— Он мне всегда давал винтики, — сообщила она сверху. — Приличный человек. Не то что некоторые.
Марта протянула Тобиасу ключ. Тот самый, длинный, тонкий, на шнурке. Он взял его — пальцы их соприкоснулись, на секунду, и Марта убрала руку быстрее, чем следовало. Тобиас открыл стеклянную дверцу часов. Вставил ключ в отверстие на циферблате. Посмотрел на Марту.
— Сама. Ты сама.
Марта фыркнула.
— Ещё чего. Твои часы, ты и заводи.
— Твой ключ.
— Ключ мне отдали на хранение.
— Марта.
Она посмотрела на него поверх очков. Он — на неё. Сверху, с высоты своего роста, сутулясь, держа руку на ключе.
Потом Марта вздохнула, подошла и положила свою руку поверх его. И они повернули ключ вместе.
Раз. Два. Три. Пружина скрипнула, застонала, натянулась. Тобиас тронул пальцем маятник. Медный диск качнулся влево — и вернулся. Качнулся вправо — и вернулся.
Тик.
Так.
Стрелки дрогнули. Минутная сдвинулась с места, на одно деление, потом ещё на одно. Тобиас достал из кармана свои карманные часы, открыл крышку, глянул — и подвёл стрелки на напольных, быстро и точно. Без четверти четыре стало без двух минут четыре. Потом — четыре.
Часы пробили. Низким, глубоким, медным звуком, который прошёл по лавке, как волна, отразился от полок, от окон, от потолка, — и все вещи вокруг, честное слово, все вещи вздрогнули, будто проснулись. Звякнули чашки. Качнулись зонты на крючках. Шаль на ближайшей полке шевельнула кистями.
