Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗
Четыре удара.
Элиза за полкой с зонтами всхлипнула в голос, уже не скрываясь. Мира вытерла нос рукавом. Гортензия под стропилами замолчала.
А Марта стояла у часов, рядом с Тобиасом, и смотрела на маятник. Её рука всё ещё лежала поверх его руки на ключе.
— Сорок лет, — сказала она тихо. — Старый дурак.
— Старый дурак, — согласился Тобиас.
— Я ждала, что ты спросишь.
— Я спросил.
— Я не получила.
— Я знаю. Теперь знаю.
Марта отняла руку. Достала из кармана фартука — она надела фартук поверх синего платья, — платок, высморкалась. Громко, деловито.
— Ну всё. Хватит. Пойдём чай пить. У меня пирог. Вера, ты тоже. И вы все, — она повернулась к полке с зонтами. — Элиза, вылезай, я тебя с порога видела.
Мы пили чай в «Половинке луны». Тобиас сидел у печки, на своём месте. «Тобиасово место», — сказала Марта в первую ночь, и я подумала тогда, что так говорят про мёртвых. А он был живой. Сидел, сутулясь, держал чашку обеими руками и смотрел, как Марта режет пирог. И она, отрезав ему кусок, положила его на тарелку не сразу, а сначала поправила — чтобы ровно.
Рыжий кот лёг ему на ноги, хотя на мои колени ни разу не лёг.
* * *
Экзамен в Гильдии оценщиков проходил в четверг, в полдень, в зале на втором этаже старого здания на Монетной улице. Здание было похоже на шкатулку — маленькое, вычурное, с лепниной, позолотой и толстыми ковровыми дорожками, в которых тонули шаги. На стенах висели портреты бывших гильдмейстеров в мантиях и цепях. Все они смотрели на входящих одинаково — как на подделку, которую им ещё только предстоит разоблачить.
Кандидатов было четверо. Я и трое молодых людей. Все трое — в бархатных сюртуках, разных оттенков: винном, бутылочном и сливовом. Все трое — с гладко зачёсанными волосами, в начищенных ботинках и с одинаково снисходительным выражением лиц. Сливовый посмотрел на моё зелёное платье и на мои рыночные башмаки и сказал что-то винному. Винный хихикнул. Бутылочный не хихикал — он нервно грыз ноготь и, кажется, вообще никого вокруг не видел.
Мира ждала внизу, у входа. Внутрь её не пустили, сказав, что посторонние в здание Гильдии не допускаются. Мира сказала, что она не посторонняя, а помощница кандидата. Ей сказали, что у кандидатов не бывает помощниц. Мира сказала, что у этого кандидата бывает. Её выставили за дверь. Через окно я видела, как она сидит на ступенях, подперев подбородок кулаками, и сверлит взглядом швейцара.
Комиссия сидела за длинным столом на возвышении. Трое. Посередине — гильдмейстер, мэтр Ожье: очень старый, сухой, как осенний лист, в мантии и с тяжёлой золотой цепью на груди. Глаза у него были маленькие, почти без ресниц, и смотрели не мигая, как у черепахи. Слева от него — пухлый господин лет пятидесяти, в лиловом жилете, с напомаженными усами и моноклем, который он поминутно вставлял и вынимал из глаза. Табличка перед ним гласила: «Мэтр Г. Флери». Справа…
Справа сидела Корнелия Марро. В стальном платье, с лупой на цепочке. Табличка: «Мэтресса К. Марро».
Она посмотрела на меня, когда я вошла. Ни один мускул на её лице не дрогнул. Только жилка над воротником — я видела — один раз сильно ударила.
— Кандидаты, займите места, — проскрипел мэтр Ожье.
Мы заняли места — четыре стула перед возвышением, на некотором расстоянии друг от друга. Сливовый сел рядом со мной и демонстративно отодвинул свой стул ещё дальше.
— Экзамен состоит из трёх частей, — продолжил мэтр Ожье. — Первая — знание клейм, мер и проб. Вторая — практическая оценка. Третья — для кандидатов, заявляющих дар, — проверка дара. Начнём с первой. Мэтр Флери.
Мэтр Флери вставил монокль и взял со стола стопку карточек.
Первая часть была катастрофой.
Я поняла это на второй карточке. На карточке было нарисовано клеймо — какой-то зверь в щите, под ним цифры, — и вопрос: «Укажите пробирную палату, пробу и период». Сливовый, которому досталась первая карточка, ответил бойко и, судя по тому, как кивнул Флери, правильно. Винный тоже. Бутылочный — запинаясь, но правильно. Потом карточку повернули ко мне.
Зверь в щите. Я его не знала. Я его никогда не видела. Я знала клейма Петербургской пробирной палаты, Московской, Варшавской, знала лондонских леопардов и бирмингемских якорей, знала парижскую голову Минервы и венские цифры. Но этого зверя я не знала. Его не было в моём мире.
— Не знаю.
Мэтр Флери вынул монокль.
— Простите?
— Я не знаю этого клейма. Я не знаю здешних пробирных палат.
Сливовый рядом со мной издал короткий смешок. Винный — тоже. Мэтр Флери вставил монокль обратно и посмотрел на меня через него, как на насекомое.
— Сударыня, — сказал он. — Вы явились на экзамен в Гильдию оценщиков. Не зная клейм.
— Я не знаю здешних клейм, — я старалась говорить ровно. Тем самым голосом. — Я училась далеко. Там другие палаты и другие пробы. Я знаю, как устроена система клеймения. Я могу определить по клейму, что это клеймо, а не случайная царапина, что оно поставлено пуансоном, а не процарапано, и что это скорее всего проба, а не именник мастера, потому что цифры. Но какая палата — не знаю. Если вы дадите мне справочник и час, я выучу.
— Час, — повторил мэтр Флери. — Справочник Гильдии по клеймам — четыреста страниц.
— Тогда два часа.
Сливовый рассмеялся в голос. Мэтр Ожье постучал пальцем по столу, и он смолк.
Корнелия Марро ничего не сказала. Она смотрела на меня, подперев подбородок рукой, и я не могла понять, что в её взгляде. Мне показалось — хотя это, наверное, только показалось, — что она слушает очень внимательно.
Следующие девять карточек я ответила на две. Одна была про меры веса — и там оказалось, что местная унция почти совпадает с аптекарской, я поняла это по соотношениям в задаче и посчитала. Вторая — про пробу золота, и там было указано в процентах, а не клеймом, и я ответила сразу. Остальные — нет. Не знаю. Не знаю. Не знаю.
К концу первой части Сливовый смотрел на меня с откровенным презрением. Винный — с жалостью. Бутылочный — с облегчением человека, который понял, что не будет худшим. Мэтр Флери что-то быстро писал на листке и, кажется, подчёркивал.
— Вторая часть, — проскрипел мэтр Ожье.
Вторая часть была легче.
Перед каждым кандидатом поставили столик, а на столик — пять предметов. Нужно было определить материал, технику, состояние, примерную датировку и оценить. С датировкой и оценкой у меня было плохо по той же причине — я не знала здешней истории и здешних цен. Но с материалом, техникой и состоянием…
Это я умела. Это я умела лучше всех в этом зале. Я поняла это минут через пять, когда услышала, как Сливовый, справа от меня, сказал про фарфоровую чашку: «Подглазурная роспись», — а роспись была надглазурная, я видела это даже со своего места по тому, как свет ложился на мазки. Как Винный назвал серебряную ложку «литой», хотя она была кованой, — ручка тянулась, это было видно по волокнам металла у основания. Как Бутылочный долго сидел над миниатюрой на кости и в итоге написал «акварель», хотя это была гуашь — плотная, кроющая, с белилами.
Я писала. Быстро, подробно, профессионально. Чашка — фарфор твёрдый, надглазурная роспись, золочение, мелкие сколы по краю, потёртость золота на ручке — вероятно, использовалась часто, датировка затруднена, но форма ручки и стиль росписи схожи с теми, что я видела на чашках в шкафу у капитана Гаспара, а там бирка его тётки говорила «свадебный сервиз, восемьдесят лет назад». Ложка — серебро, ковка, гравировка вензеля поздняя, вероятно, добавлена при перепродаже, следы полировки, скрывающей предыдущий вензель. Миниатюра — гуашь по кости, портрет женщины в чепце, мастер профессиональный, но провинциальный — ошибки в перспективе плеча, — состояние хорошее, мелкая трещина на кости в левом нижнем углу.
Когда мэтр Флери забрал мой лист и пробежал его глазами, он снова вынул монокль. Посмотрел на меня. Вставил обратно. Ничего не сказал. Но что-то подчеркнул уже в другом месте.
