Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗
Матрас прогнулся. Марта села на край кровати. Я чувствовала её спиной — тёплую, тяжёлую, пахнущую корицей и дымом.
— Не буду спрашивать. Сама скажешь, если захочешь. Или не скажешь. Твоё дело. Но есть будешь. Это уже моё дело.
Я повернулась. Марта сидела, сложив руки на фартуке, и смотрела на меня поверх очков. Тем самым взглядом, каким бабушка смотрела, как я ем после школы.
— Марта, — сказала я. Голос был сиплый. — Моя мама. У неё была музыкальная шкатулка.
Марта не шевельнулась. Только руки на фартуке чуть сжались.
— Я помню. Мне было пять. Она заводила её перед сном. Ключиком. Там под крышкой кружилась фигурка. И играла музыка. А потом мама ушла, и шкатулка пропала. Я думала, она её взяла с собой. Это единственное, что я о ней помню, кроме запаха. Шкатулку. И что она пела.
Марта молчала.
— Вчера Гортензия сказала, что Агата сорок лет велела ей не трогать шкатулку. «Если придёт шкатулка — не трогай. Это не твоё. Это её». И что Гортензия узнает её, потому что она будет играть.
Марта сняла очки. Протёрла их уголком фартука. Медленно. Тщательно. Надела.
— Ешь. Каша остынет.
— Марта.
— Это не мой разговор, милая, — голос у неё был очень мягкий. Мягче, чем я когда-нибудь слышала. — Правда не мой. Я бы рада. Я бы тебе всё рассказала, что знаю, и про Ирэну, и про то, как она… Но это не мой разговор. Если я тебе расскажу, это будет моя Ирэна. А тебе нужна твоя. Понимаешь?
— Нет.
— Поймёшь, — Марта протянула руку и убрала с моего лба прядь волос. Как ребёнку. — Лавка тебе отдаст. Когда будешь готова. Она всем отдаёт, когда готовы. Видишь — даже дознавателю отдала. А он, между нами, в последний раз был готов к чему-нибудь, кроме работы, лет двадцать назад.
— Откуда вы знаете про лошадку?
— Я не сплетничаю. Он мимо моего окна шёл. С платком в руке. А в платке — лошадка. Я ж не слепая, — она встала. — Ешь. И вставай. Тебе Миру надо куда-то девать.
— Что?
— Мира у Элизы на раскладушке спит третью неделю. В мастерской. Где всё взрывается, — Марта поправила очки. — Элиза, конечно, золотое сердце, но когда у неё ночью что-нибудь бахает, девочка просыпается и потом до утра не спит. Она не скажет. Гордая. Ей некуда. А у тебя дом на четыре этажа. Я ничего не говорю. Просто обеспечиваю информационный обмен.
Она ушла. Третья ступенька, пятая. Седьмая промолчала — из уважения, наверное.
Я лежала и смотрела на поднос. Каша, пшённая, с маслом и мёдом. Хлеб. Чай. Варёное яйцо, очищенное. Марта очистила мне яйцо.
Я села и стала есть.
* * *
Комнату на третьем этаже я до сих пор не открывала.
Дом был устроен так: внизу — лавка. На втором этаже — моя спальня, маленькая кухонька, где я так ни разу и не готовила, потому что Марта кормила, и чулан с вёдрами и щётками. На третьем — две комнаты. Одна, окнами на улицу, была заставлена старой мебелью и коробками — я туда заглядывала один раз, чихнула от пыли и закрыла. Вторая, окнами во двор…
Вторая была заперта. Ключ висел на общем кольце, вместе с ключом от чердака и от входной двери. Я знала, какой. Маленький, медный, с бородкой в виде полумесяца.
«Она родилась в этом доме. В комнате на третьем этаже, окнами во двор».
Я стояла перед этой дверью минут пять. Потом вставила ключ.
Комната была маленькой и светлой. Одно окно, большое, с широким подоконником, — во двор, где росла старая яблоня, уже почти облетевшая. Под окном — кровать, узкая, деревянная, с резными столбиками, накрытая полотняным покрывалом. Комод. Стул. Полка на стене. На полке — ничего. В комоде — я выдвинула ящики, один за другим, — тоже ничего. Ни одежды, ни бумаг, ни безделушек. Комната была чистой — пыли почти не было, будто кто-то регулярно в ней убирал, — и совершенно пустой.
Только на подоконнике стоял глиняный горшок. Пустой, с сухой землёй. Будто в нём когда-то что-то росло, а потом засохло, и горшок так и оставили.
Я подошла к окну. Яблоня во дворе шевелила голыми ветками. На одной ветке висело последнее яблоко — маленькое, красное, сморщенное.
Здесь родилась моя мать. Здесь она росла. Смотрела в это окно на эту яблоню. Спала на этой кровати. А потом ушла — через ту же дверь, что и я, тридцать пять лет назад, — и Агата вычистила комнату до пустоты. Или не Агата. Или мама сама всё забрала. Или…
Я не знала. Я ничего не знала о ней, кроме запаха корицы, песни на незнакомом языке и шкатулки с ключиком.
Я постояла у окна ещё. Потом пошла вниз, нашла в кладовке ведро и тряпку, вернулась и вымыла пол. Потом окно. Потом протёрла комод. Потом вытряхнула покрывало с кровати во двор, и оно взлетело, белое, и опало, и я подумала, что так, наверное, вытряхивала его мама. Или Агата. Или кто-то ещё, кого я не знала.
Когда пришла Мира — в девять, как обычно, — я стояла на пороге этой комнаты с мокрой тряпкой в руке.
— Ты чего? — спросила она с лестницы. — Ты ж вчера…
— Мира, ты хочешь жить здесь?
Мира остановилась на последней ступеньке. Посмотрела на меня. На комнату за моей спиной. Снова на меня.
— Где — здесь?
— Здесь. В этой комнате. Тут кровать, комод, окно во двор. Яблоня, — я отступила в сторону, чтобы она могла заглянуть. — Ты у Элизы на раскладушке. Там всё взрывается. А тут тихо. Только Гортензия иногда ругается под крышей. Но к этому привыкаешь.
Мира не двигалась. Стояла на ступеньке, руки в карманах, кепка надвинута на брови. Лицо у неё было совершенно непроницаемым.
— Сколько? — спросила она.
— Что сколько?
— Сколько платить. За комнату.
— Нисколько.
— Так не бывает.
— Бывает. Ты работаешь в лавке. В лавке есть комната. Ты в ней живёшь. Это… — я поискала слово. — Это входит в жалованье.
— Три медяка в день. И обед. И иногда ужин. И полторы десятых с оценок. И комната.
— Да.
— Это не жалованье. Это… — она замолчала. Отвернулась. — Это не жалованье.
Я видела, как у неё напряглась шея. Как пальцы в карманах сжались в кулаки. Как она очень-очень старается не моргать.
— Это временно. Пока опись не закончим.
Мира фыркнула. Громко, носом, совсем некрасиво. Утёрлась рукавом. И сказала, не поворачиваясь:
— Опись никогда не закончится. Лавка каждую ночь новые вещи приносит.
— Знаю.
— Значит, не временно.
— Значит, — кивнула я. — Нет.
Мира стояла ещё секунду. Потом прошла мимо меня в комнату — быстро, деловито, как проходят в собственную, — подошла к окну, посмотрела на яблоню. Тронула пальцем сухую землю в горшке.
— Тут что-то было.
— Наверное.
— Я посажу, — она обернулась. Глаза у неё были красные, но сухие. — Можно? Я на рынке видела — луковицы продают. Синие такие цветы. Весной вырастут.
— Можно.
* * *
Вещи Миры уместились в один узелок. Его принесла Элиза — в обед, вместе с раскладушкой, которую мы так и не стали раскладывать, и вместе с собой. Узелок был серый, холщовый, завязанный на два узла. В нём, как я потом узнала, лежали: две рубашки, юбка, гребень с отломанным зубом, огрызок мыла, завёрнутый в бумагу, и книжка. Тонкая, потрёпанная, с картинками. «Почтовые марки королевства и сопредельных земель». Мира сказала, что нашла её в ящике «Недоставленное» на почтамте год назад и что никто за ней не пришёл.
— Она ж ничья, — сказала Мира, будто оправдываясь. — Я её не украла. Она ждала.
— Знаю.
Элиза за этот день сделала комнату жилой. Притащила из мастерской лампу-светляк — маленький гладкий камень в медной чашке, который загорался, если хлопнуть в ладоши, и гас, если хлопнуть дважды. Потом полдня его настраивала, потому что он то не загорался вообще, то загорался от любого звука, включая Гортензию, которая под крышей чихала. Починила раму, которая не закрывалась до конца. Прибила полку, которая висела криво. Принесла из мастерской одеяло — «у меня их три, а сплю я под одним, и то я в нём путаюсь». Подложила под ножку комода сложенную вчетверо бумажку, чтобы не шатался.
Работала она, как всегда, напевая. Про моряка. Про пастушку, которая влюбилась в волка. Про старого лудильщика, который потерял жену и нашёл её через сорок лет в соседнем переулке, — последнюю она спела дважды, с особенным чувством, поглядывая в окно в сторону «Половинки луны».
