Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗

— Здесь стамеска соскользнула, — сказал он. Голос был очень тихий. — Он хотел перевырезать. Я не дал. Сказал — пусть будет. Пусть это будет её шрам. Как у него на руке.

Я молчала.

— Мне было шесть, — он не смотрел на меня. Он смотрел на лошадку. — Отец был столяром. Мебельщиком. Мастерская была в Лесном квартале, на первом этаже, а мы жили на втором. Там всегда пахло стружкой. Липовой, сосновой, дубовой. Он говорил, что по запаху стружки можно узнать, какое дерево, и проверял меня. С закрытыми глазами. Я узнавал, — он помолчал. — Он резал её три недели. По вечерам. Когда заканчивал работу. Я сидел рядом и смотрел. Он давал мне подержать стамеску. Показывал, как держать. «Не так, Адри. Вот так. Нож ведёт рука, но слушает дерево».

Адри.

Я вспомнила, как он отцепил кружево от шпильки у меня за ухом. Двумя пальцами. Очень осторожно. Как будто ведёт рука, но слушает дерево.

— Гриву он сделал из хвоста нашей лошади. У нас была лошадь. Старая, толстая, возила доски. Её звали Пышка. Он отрезал у неё прядь из хвоста, она обиделась, неделю не давала себя запрягать, — уголок его рта дрогнул. Совсем чуть-чуть. — Я тогда смеялся. Над Пышкой. Отец тоже.

Он поставил лошадку на прилавок. Не выпуская. Держа обеими руками.

— Он умер, когда мне было двенадцать, — сказал он ровно. — Лёгкие. От пыли. Столяры часто так. Мать продала мастерскую. Инструменты. Всё. Вышла замуж за чиновника из Казначейства. Хороший человек. Очень правильный. Он считал, что работа руками — для тех, кто не может работать головой. Он отдал меня в школу, потом в университет, на юридический. Я… — он остановился. — Я был ему благодарен. Я и сейчас ему благодарен. Он дал мне всё.

— А лошадка?

— А лошадку я убрал. Когда мы переезжали. В коробку. С отцовскими… с тем, что от отца осталось. Поставил на шкаф. Сказал себе: потом. Когда-нибудь, — он посмотрел на неё. — Двадцать девять лет. Я не помню, куда делась та коробка. Я… Я даже не помнил, что она у меня была. Лошадка. Я забыл.

Последнее слово он сказал так, будто признавался в преступлении.

Я обошла прилавок. Встала рядом с ним. Не касаясь. Просто рядом.

— Вы не забыли. Вы отложили. Это разное. Забытые вещи — холодные. Отнятые — пустые. А эта — тёплая. Она знала, что вы её не забыли. Она просто ждала, пока вы будете готовы.

— Готов к чему?

Я не знала, что ответить. Я посмотрела на его руки на лошадке. На мозоль у основания большого пальца. Старую, побелевшую, жёлтую с краю.

— У вас мозоль. От рубанка. Я заметила в первый день. Подумала: чиновник, который пишет, и столяр, который давно не держал рубанок. Интересное сочетание.

Он посмотрел на свою руку. На мозоль. Будто видел её впервые.

— Я иногда… — сказал он и остановился. — В Управлении есть мастерская. В подвале. Для ремонта. Там старый верстак, никто им не пользуется. Я иногда спускаюсь туда. Ночью. Когда не могу спать. И… стругаю. Просто доски. Ничего не делаю. Просто стругаю. Потом выбрасываю стружку и поднимаюсь наверх.

— Никто не знает?

— Барро знает. Он нашёл стружку у меня в волосах, — опять это движение у рта. — Он подумал, что я завёл себе даму в столярной мастерской. Две недели расспрашивал.

Я засмеялась. Тихо. Он — нет. Но посмотрел на меня. И на этот раз не отвернулся.

* * *

— Сколько я должен? — спросил он потом, когда мы оба помолчали достаточно.

Я посмотрела на гроссбух. На раскрытую страницу, где под последней записью — про шаль Сюзанны Ланж — было пустое место.

— Правило второе. «Цена вещи — то, что человек готов за неё отдать. Это не всегда деньги».

— Что я должен отдать?

— Вы уже отдали.

Он не понял. Я развернула к нему гроссбух.

Под записью про шаль, на чистом месте, проступали буквы. Мелкие, круглые, почерк лавки. Медленно, одна за другой, будто кто-то выводил их очень бережно, стараясь не наставить клякс.

Лошадка, дерево. Вручена: Адриан Кальве, сын Луи Кальве, столяра. Оплачено: отец. Полностью.

Он смотрел на эту строчку долго. Потом протянул руку и коснулся её кончиками пальцев — так же, как коснулся зарубки на шее лошадки. Будто проверял, настоящая ли.

— Луи. Я никому не говорил, как его звали. Даже Барро.

— Лавка знает.

— Откуда?

— Не знаю, — честно ответила я. — Я здесь двадцать дней.

Он поднял на меня глаза. И сказал — не «сударыня Соколова», не протокольным голосом, а просто, тихо, как будто сам удивился:

— Спасибо, Вера.

Второй раз. За одно утро.

Я не стала говорить ему, что он опять назвал меня по имени. Он и сам это знал. Он всё замечает. Это его работа.

* * *

Он ушёл около полудня. С папкой под мышкой. С медальоном Ривьеров — нет, медальон остался, под сургучом, с биркой и распиской. С лошадкой.

Лошадку он завернул в свой платок — третий за это утро, — и нёс её не под мышкой, как папку, а в руке, прижимая к боку. Бережно. Как птенца.

У двери он остановился, обернулся.

— Вера, — сказал он. Третий раз. Кажется, он решил, что раз уж начал, то нет смысла останавливаться. — «Ключ у Аделаиды». Если Аделаида — Лорис. А вы — Лорис. И лавка — её.

— Значит, ключ где-то здесь.

— Значит, ключ где-то здесь, — повторил он. — И человек, который его ищет, это знает. И знает, что вы — здесь. Одна. С сорокой.

— И с доской.

Он посмотрел на мой карман, где лежала грифельная доска.

— И с доской, — согласился он. — Пишите. Если что-нибудь. Даже если вам покажется, что ничего.

— Даже если ничего?

— Особенно если ничего, — произнес Адриан Кальве. И ушёл.

Колокольчик звякнул ему вслед. Не так, как обычно. Не высоко и не низко. Как-то… мягко. Почти ласково. Как звякает колокольчик над дверью дома, когда уходит человек, который обязательно вернётся.

Я стояла за прилавком и смотрела на дверь.

— Гортензия, — сказала я, не оборачиваясь. — Какую шкатулку?

Под стропилами было тихо.

— Гортензия. Ты сказала: «Не трогай шкатулку». Агата сорок лет говорила тебе не трогать шкатулку. Какую?

Тишина. Потом шорох. Потом — голос, совсем тихий, совсем не театральный, совсем не её:

— Я не знаю, милочка. Правда не знаю. Агата так говорила. «Если придёт шкатулка — не трогай. Это не твоё. Это её». А я спрашивала — чья? А она говорила — узнаешь. Когда придёт. А она не пришла. Сорок лет. Ни одной шкатулки, про которую можно было бы так сказать. Были шкатулки. Много. Но не та.

— А как ты узнаешь, что та?

Долгая пауза.

— Агата говорила, — ответила Гортензия, — что я узнаю, потому что она будет играть.

В углу тикали часы. За окном по брусчатке процокала чья-то лошадь — настоящая, живая, — и звук затих за поворотом. Я стояла, положив руки на прилавок, и вдруг вспомнила — так ясно, будто это было вчера, — тёплое, коричное, мамины руки, расчёсывающие мне волосы, песню на незнакомом языке. И маленький ключик, который мама поворачивала перед сном. И фигурку, которая кружилась под крышкой.

Музыкальную шкатулку, которая пропала вместе с мамой.

Я ничего не сказала Гортензии. Я поднялась наверх, легла на кровать под лоскутным одеялом, лицом к стене, и пролежала так до вечера.

Я не плакала. Я плохо плачу. Это у меня от матери.

Глава 14. Свой угол

Утром Марта пришла с завтраком и застала меня там же, где я легла вечером, — на кровати, лицом к стене, в зелёном платье, которое я так и не сняла.

Я слышала, как она поднимается. Третья ступенька, пятая, седьмая — фыркнула. Потом дверь. Потом тишина. Потом звук подноса, который ставят на тумбочку, — рядом с грифельной доской, очками Агаты и пакетиком сушёных яблок.

— Ты вчера не ужинала, — сказала Марта.

Я не ответила.

— И не обедала. Мира сказала. Она приходила ко мне вечером и сказала: Вера лежит наверху и не выходит, я ей стучала, она говорит — всё хорошо. Мира умная девочка. Когда человек говорит «всё хорошо» через закрытую дверь, значит, плохо.