Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗

Второй голос. Дальше. Глуше. Будто из угла, где темнее всего.

— Клеймо то же?

— То же. Три луны. Только толку? Эти вещи ничего не помнят, кроме своих хозяев. Хозяин сказал — нужна Аделаида. Ключ у Аделаиды. А тут сплошные бабки.

— Значит, нужны вещи не с клеймом. А с самой улицы.

— На улицу не попасть. — Плевок, кажется. — Пока там старуха сидела — не пускала. Теперь, говорят, новая. Хозяин сказал — подождать. Сказал, сама придёт.

— Пришла?

— Пришла. Зеркало принесла. Хозяин говорит…

Я падала. Темнота качнулась, комната поплыла, свет лампы растёкся жёлтым пятном. Голоса удалялись, становились тонкими, как комариный писк. Я пыталась удержаться, ухватиться — хоть за слово, хоть за звук, — но меня тянуло, тянуло вниз, в рвущееся, в мамины руки, пахнущие тестом, в пустоту, где раньше было лицо…

— Вера.

Голос был близко. И руки. Тёплые, сильные, на моих плечах. Меня держали. Крепко. Надёжно. Не давали упасть.

Я открыла глаза.

Я сидела на полу, за прилавком, прислонившись спиной к ящикам под кассой. Кальве стоял на коленях передо мной, держа меня за плечи. Лицо у него было очень близко. Белое, как полотно.

По губе текло. Много, тёплое, с медным вкусом.

— Вера, — повторил он. — Вы меня слышите?

— Слышу, — ответила я. Голос был чужой, хриплый. — Вы назвали меня по имени.

Он замер. На секунду. Потом отпустил одно моё плечо, полез в карман жилета, достал платок — снова чистый, снова отглаженный, снова с «А. К.» в уголке — и прижал к моему лицу.

— Держите. Голову не запрокидывайте. Наклоните вперёд.

— Я знаю, как…

— Наклоните.

Я наклонила. Он держал платок, а я держала его руку с платком. Так мы и сидели на полу за прилавком, минуту, две, три. Гортензия на подсвечнике не издала ни звука. Часы в углу тикали.

— Это второй, — сказала я в платок. — У вас кончатся платки.

— У меня их двенадцать, — он не отпускал. — Мать дарит на каждый праздник. Я никогда не знал, зачем.

— Теперь знаете.

— Теперь знаю.

Кровь остановилась минут через пять. Он помог мне встать. Усадил на табуретку — ту, что качалась, — и придержал её ногой, чтобы не качалась. Отвинтил флягу, налил в крышку.

— Нет.

— Да.

— Это яд.

— Это огнецвет. Пейте.

Я выпила. Скулы свело. Глаза наполнились слезами. Перец, горелое, металл. Через минуту звон в голове прошёл.

— Я начинаю привыкать. Это плохой знак?

— Это очень плохой знак, — серьёзно ответил Кальве. — Барро привык через год. Теперь он пьёт мой кофе по утрам добровольно. Врач говорит, это необратимо.

Я засмеялась. Это было больно — в голове ещё гудело, — но я засмеялась. И он, кажется, тоже. Не вслух. Но что-то у него в лице сдвинулось — у глаз, у рта, — и на секунду он стал совсем другим. Моложе. Живее.

Потом это прошло, и он снова взял блокнот.

— Что вы слышали?

* * *

Я рассказала. Дословно, как могла. Два голоса. Молодой, хриплый, раздражённый — рядом с прибором. Второй — глуше, дальше, в углу. «Опять не то. Опять просто бабка». «Клеймо то же. Три луны». «Хозяин сказал — нужна Аделаида. Ключ у Аделаиды». «Значит, нужны вещи с самой улицы». «На улицу не попасть. Пока там старуха сидела — не пускала». «Теперь новая. Хозяин сказал — подождать, сама придёт». «Пришла. Зеркало принесла».

Кальве записывал. Быстро, острым наклонным почерком, который никто не мог прочитать. На последней фразе карандаш у него сломался. Он посмотрел на обломок, отложил его, достал другой и дописал.

— Это не Марро. Голос другой. Молодой. Грубый. Он говорил «хозяин».

— Наёмник. Двое. Один работает с прибором — значит, обучен. Экстрактором нельзя пользоваться без подготовки, он тогда выжигает и вещь, и того, кто держит. Второй… Второй, возможно, тот, кто его нанял. Или посредник.

— А хозяин?

— А хозяин, — ответил Кальве. — Знал, что вы принесли зеркало. Через день после того, как вы его принесли.

Мы помолчали.

— «Пока там старуха сидела — не пускала», — повторила я. — Агата. Улица не пускала их, пока жила Агата. А теперь…

— А теперь хозяйка — вы.

— А я их пущу?

— Не знаю. Вы — хозяйка. Не я.

Я посмотрела на медальон. На портрет полной женщины с добрыми морщинами, который я видела только в видении — сам медальон был закрыт. Где-то на Каштановой улице её сын смотрел на этот портрет на стене и не узнавал мать.

— «Ключ у Аделаиды», — вспомнила я. — Аделаида Лорис. Основательница улицы. Первая хозяйка этой лавки. Моя… — я осеклась. Я никогда об этом не думала. — Моя прапрапра… Не знаю, сколько раз пра. Бабушка.

— Ключ к чему?

Я не ответила. Я смотрела на дверь в глубине лавки. За лестницей. Дубовую, кованую, с серебряным кругом посередине. На щель под порогом, откуда тянуло солёным воздухом.

Кальве проследил за моим взглядом.

— Дороги, — произнес он тихо. — Мы говорили об этом. Улица когда-то стояла сразу во всех мирах. Через неё ходили. Потом дороги закрылись. Двести одиннадцать лет назад. Тогда же из реестра вырезали страницу.

— И кто-то хочет их открыть.

— Кто-то хочет их открыть, — согласился он. — И считает, что ключ у Аделаиды. Не у вас. У неё. Значит, это вещь. Вещь, которая принадлежала Аделаиде Лорис и, может быть, помнит, где ключ. Или сама — ключ.

— Зеркало.

— Возможно.

— Гортензия, — позвала я, не поворачивая головы.

С подсвечника не донеслось ни звука.

— Гортензия. Ты знаешь что-нибудь про ключ Аделаиды?

Пауза. Долгая. Часы в углу тикнули раз пять, не меньше.

— Не знаю, — ответила сорока. Голос был ровный, слишком ровный, совсем не её.

— Гортензия.

— Не знаю! — она взъерошилась. — Агата не говорила! Агата никогда ничего не говорила! «Не пускай сороку», «не открывай подвал», «не трогай шкатулку». Сорок лет! Откуда я могу знать?

Она замолчала. Резко, будто прикусила язык.

— Какую шкатулку? — спросила я.

Гортензия не ответила. Снялась с подсвечника, взмыла под стропила и исчезла в темноте между балками. Оттуда донеслась возня, шорох — и тишина.

Мы с Кальве посмотрели друг на друга.

— Ваша сорока, — сказал он. — Что-то знает.

— Ваша сорока, — парировала я. — Сто двадцать лет прожила в этом доме. Она знает всё. Просто ей запретили говорить.

— Кто?

— Агата.

Кальве ничего не сказал. Записал что-то в блокнот. Закрыл его. Положил на прилавок.

И посмотрел на лошадку.

* * *

Она стояла рядом с весами. Там же, где была. Медовое дерево, стёртая гнедая краска, медные гвоздики-глаза, грива из конского волоса с пропущенными стежками.

Кальве смотрел на неё так же, как в первый раз. Неподвижно. Не дыша.

— Вы её не трогали? — спросил он.

— Нет. Это ваша вещь. Не моя.

— Вы ведь можете… увидеть.

— Могу, — я помолчала. — Но не буду. Если вы не попросите.

Он долго молчал. Потом сказал, не отрывая взгляда от лошадки:

— Что там?

— Я не знаю. Я не смотрела.

— Нет. Я спрашиваю… — он запнулся. Впервые за всё время нашего знакомства я услышала, как Адриан Кальве запинается. — Вы чувствуете? Без прикосновения? Как с кольцом. Как с медальоном.

Я посмотрела на лошадку. Прислушалась — тем местом под рёбрами, где у меня теперь жил дар.

— Тепло. Ей не холодно. Она не отнята, не брошена. Её просто… отложили. Убрали. Поставили на верхнюю полку и закрыли дверцу. И она там стояла. Двадцать девять лет. Ждала, что кто-нибудь откроет дверцу. И… — я помолчала. — Пахнет стружкой. Я не знаю, как это может пахнуть, но пахнет. Свежей стружкой. Липовой.

Кальве закрыл глаза.

Он стоял так, наверное, полминуты. Я не торопила. Гортензия под стропилами тоже, кажется, затаилась. Часы тикали.

Потом он открыл глаза и взял лошадку в руки.

Просто взял. Обеими руками, бережно, снизу, как берут птенца, выпавшего из гнезда. Поднёс к лицу. Посмотрел на неё — близко-близко. Провёл большим пальцем по шее, по вырезанной гриве под настоящей, по изгибу спины. Тем самым пальцем, у основания которого была старая мозоль. Я видела, как палец сам нашёл на шее лошадки какую-то неровность — маленькую зарубку, почти незаметную, — и остановился на ней.