Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗
Мы с Мирой сидели на кровати и смотрели, как она работает.
— Элиза, — сказала я, когда она, лёжа на спине под комодом, прикручивала что-то к ножке. — Сколько я тебе должна? За грелку. За утюг. За комнату.
— Утюг был мой, — донеслось из-под комода. — Он испытывался. Это я тебе должна, что ты разрешила.
— Элиза.
— Нисколько, — она вылезла, вся в пыли, с отвёрткой в зубах. Вынула отвёртку. — Вера, ты ж мне ничего не должна. Ты мне налоговую декларацию разберёшь. Вот и сочтёмся.
— Какую декларацию?
Элиза села на пол, скрестив ноги, и лицо у неё вдруг стало совсем не таким, как обычно. Не весёлым, не сияющим. Усталым.
— Гильдия. Гильдия артефакторов. Я не член. Не могу быть членом. Мне нужна мастерская лицензия, а для лицензии нужно подтверждение ученичества у мастера Гильдии. Я училась у отца. Отец был мастером Гильдии. Тридцать лет. Лучшим в городе, все говорили. А потом его исключили.
— За что?
— Не знаю, — Элиза крутила в пальцах отвёртку. — Он никогда не говорил. Мне было шесть. Он пришёл однажды домой, сел за стол и долго сидел. А потом сказал маме: «Всё. Больше я не мастер». И больше никогда об этом не говорил. Работал у себя дома, чинил всякое по мелочи, для соседей. Брал копейки. Меня учил. Всему. Он меня так учил, Вера… — она замолчала. Потом продолжила, другим голосом: — Он умер четыре года назад. А гильдмейстер Хольт сказал, что ученичество у исключённого мастера не засчитывается. Что я могу поступить учеником к любому действующему мастеру, на пять лет, и потом сдавать экзамен. Пять лет. С начала. За гроши. — Она пожала плечами, — ну, я и не стала. Сняла мастерскую здесь. На улице, которой нет. Тут Гильдия не проверяет, потому что не может найти. А налоги… Налоги я плачу. Казначейству всё равно, есть у меня лицензия или нет. Они меня находят. Казначейство всех находит.
— Как и меня.
— Как и тебя, — Элиза улыбнулась. Слабо. — Видишь? Мы с тобой одинаковые. Обе существуем для налогов и не существуем для всего остального.
— А декларация?
— А декларация, — вздохнула Элиза. — Это четыре листа, и я в них ничего не понимаю. Каждый год сижу и плачу. Потом несу как есть. Мне потом приходит письмо, что я неправильно заполнила, и штраф. Уже третий год.
Я посмотрела на неё. На пыль в её медовых кудрях, на отвёртку в руке, на кружевной воротничок, который даже под комодом не помялся.
— Принеси.
— Что?
— Декларацию. Все три года. И письма про штрафы. Я посмотрю.
— Ты разбираешься в налогах?
— Я восемь лет работала в фирме, где хозяин пытался не платить налоги. Я разбираюсь в том, как их не платить. Это почти то же самое.
Элиза вскочила с пола и обняла меня. Пыльная, тёплая, с отвёрткой, которая больно ткнулась мне в спину. Мира на кровати сказала: «Ой», — и тоже оказалась внутри этого объятия, неизвестно как.
— А какие у отца часы были? — спросила вдруг Мира, высвобождаясь. — Ты говорила, у него часы были. Сломанные.
Элиза замерла.
— Я не говорила.
— Говорила. Марте. Я слышала. Ты сказала: «Папины часы так и стоят, я их не трогаю».
Элиза отпустила меня. Отступила на шаг. Посмотрела на Миру странно.
— Ты всё слышишь, да?
— Я посыльная. Я всё слышу.
— Карманные, — сказала Элиза. Тихо. — Серебряные. Он сам их сделал. Они остановились в тот день, когда его исключили. Он их не чинил. Сказал — пусть стоят. Пусть напоминают. А потом он умер, и они у меня. И я их тоже не трогаю. Я всё могу починить, Вера. Грелку, утюг, самовар, светляк, замок, чайник. Всё. А их не могу. Не могу даже крышку открыть.
Мы помолчали.
— Может, им тоже надо подождать, — сказала Мира. — Как Агатиным часам. Пока кто-нибудь ключ не принесёт.
Элиза посмотрела на неё. Потом вдруг засмеялась — коротко, удивлённо — и взъерошила Мире волосы.
— Ты откуда такая взялась?
— Из приюта. Ниоткуда.
— Не ниоткуда, — возразила Элиза. — Отсюда.
* * *
Дария Вель пришла в пять часов одну минуту.
Я узнала об этом потому, что в пять ровно её контора закрывалась, а в пять одну минуту в мою дверь постучали три раза. Я открыла. Дария стояла на пороге — в чёрном костюме, с тростью под мышкой, — и лицо у неё было таким же неподвижным, как всегда. Только в руке, вместо папки, был небольшой плоский свёрток, обёрнутый в коричневую бумагу.
— Госпожа Соколова, вы позволите?
— Конечно. Проходите.
Она прошла. Остановилась у прилавка. Посмотрела на Гортензию — та уже пряталась между шляпными коробками. Посмотрела на часы в углу — тикающие. На гроссбух.
— Марта сказала, что вы спрашивали о шкатулке, — произнесла Дария.
— Марта же не сплетничает.
— Марта обеспечивает информационный обмен. Со мной — в особенности, — Дария положила свёрток на прилавок. — Я не могу рассказать вам о вашей матери. Я объясняла почему. Но я могу рассказать вам о другом. Это — моё. Это я имею право.
Она развернула бумагу.
Под бумагой лежал лист. Старый, очень старый, тёмно-жёлтый, с обтрепавшимися краями, наклеенный на картон, чтобы не рассыпался. Исписан мелким, плотным, летящим почерком — не таким, как на первой странице гроссбуха, но похожим. Тот же век. Та же школа. Буквы с длинными хвостами.
— Это письмо, — произнесла Дария. — Написано моей прапрапрабабушкой. Орианой Вель. Одной из трёх, кто основал эту улицу. Оно адресовано её дочери. В нашей семье его передают от матери к старшей дочери. Мне его отдала мать перед смертью. Я никогда никому его не показывала.
Я посмотрела на неё. Она смотрела на письмо.
— Почему вы показываете его мне?
— Потому что вы спросили о шкатулке, — Дария подняла глаза. — И потому что дознаватель Кальве вчера был у меня. Он спрашивал об Аделаиде Лорис. И о ключе.
Она развернула письмо ко мне. Я наклонилась. Почерк был трудный, улица переводила его медленно, будто с трудом продиралась сквозь чужой век, но постепенно буквы начали складываться в слова.
«Дочь моя. Ты спрашиваешь, почему мы закрыли дороги. Я отвечу, как сумею.
Нас было трое. Аделаида, Тереза и я. Мы пришли сюда каждая своим путём, каждая из своего мира, и каждая — потеряв всё. Аделаида потеряла дом. Тереза — семью. Я — свой народ. Мы встретились на перекрёстке, где ничего не было, кроме камней и трёх лун над ними. И решили, что будем жить здесь. Что построим место, куда может прийти любой, кто потерял дорогу. И найти её снова.
Народ странников помог нам. Они умели ходить между мирами, и они научили нас открывать двери. Аделаида открыла дверь памяти — чтобы вещи, потерянные в любом из миров, могли найти дорогу к тем, кому нужны. Тереза открыла дверь очага — чтобы тот, кто пришёл издалека, всегда мог согреться и поесть. Я открыла дверь дорог — чтобы можно было уйти и вернуться.
Двадцать лет улица жила. Люди приходили и уходили. Торговали, учились, влюблялись, рожали детей. Мы были счастливы.
Но мы ошиблись, дочь моя. Мы построили всё так, что улица держалась на нас троих. На наших дверях. На нашей силе. И когда пришли те, кто хотел не прийти и уйти, а владеть, — нам нечем было их остановить. Они хотели взять дороги. Торговать ими. Продавать проход. Они говорили, что так будет лучше для всех, и, может быть, они даже верили в это.
Мы не могли их остановить. Мы могли только закрыть.
Аделаида закрыла свою дверь первой. Она сказала: ключ останется у той, кто будет помнить. Тереза закрыла свою и погасила очаг — сказала, что он загорится, когда придёт та, кто сможет его согреть. Я закрыла свою последней. Свою дверь я оставила одному из странников, последнему, который согласился остаться. Он будет стеречь её.
Мы не знаем, правильно ли мы сделали. Улица ушла из мира, как уходит в тень дом, у которого закрыли ставни. Её видят теперь только те, кому очень нужно. Может быть, этого достаточно. Может быть, нет.
Если когда-нибудь придёт время открыть двери снова — не открывай их силой. Сила — это то, что их закрыло.
Что было — помни. Что есть — живи. Что будет — выбирай.
