Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗

Я наклонилась.

— ФАРАОН!

Мы отпрянули друг от друга так, что табуретка — новая, правильная, без единого покачивания — качнулась.

Гортензия сидела на подсвечнике, растопырив крылья, вздыбив перья, и смотрела на нас обоих глазами, в которых горели серебряные луны.

— Это, — сказала она с ледяным достоинством. — Моё место. Я здесь сижу. Сто двадцать лет. Вы мне весь подсвечник стружкой засыпали. А я, между прочим, этим подсвечником дорожу. И вообще. Руки.

— Что — руки? — спросил Кальве. Голос у него был не совсем ровный. Первый раз за всё время — не совсем.

— Руки, — повторила Гортензия мрачно. — Фараон. Руки — при себе. Агата бы не одобрила.

— Гортензия, — сказала я. Лицо у меня горело.

— Что Гортензия? Я старший оценщик. Я обязана оценивать, — сорока задрала клюв. — Оцениваю: стружка на подсвечнике. Табуретка — удовлетворительно. Остальное — преждевременно.

Кальве посмотрел на неё. Потом на меня. Потом снова на неё.

И засмеялся.

Вслух. Негромко, хрипловато, будто горло отвыкло. Но засмеялся — первый раз на моей памяти. Запрокинул голову и смеялся, сидя на моей починенной табуретке, со стружкой на рукаве, — а Гортензия на подсвечнике смотрела на него так оскорблённо, будто он смеялся над её лучшими перьями.

Я тоже засмеялась. Не могла не.

* * *

Он ушёл в одиннадцатом часу. Инструменты оставил — «у вас ещё полка в углу кривая, и дверца шкафа под лестницей скрипит, я приду». Пальто надел, котелка у него не было. У двери обернулся.

— Вера, — сказал он.

— Да?

Он помолчал. Хотел что-то сказать — я видела. Потом передумал.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Адриан.

Он замер. На секунду. Как замирает маятник в верхней точке, перед тем как пойти обратно.

Потом кивнул. И ушёл.

Я закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Постояла.

Сверху, с третьего этажа, раздался голос — Мира, которая, оказывается, всё это время не спала, а сидела на лестнице и, видимо, слушала. Голос был сонный, деловитый и совершенно спокойный:

— Он табуретку починил.

— Починил.

Пауза.

— Ну всё, — сказала Мира. — Ну всё, Вера. Сюзаннина мама сказала.

И её шаги удалились наверх, в комнату с окном во двор, с яблоней и пустым горшком на подоконнике, куда весной вырастут синие цветы.

Я стояла у двери ещё долго. Гортензия на подсвечнике, демонстративно отвернувшись, выбирала клювом стружку из своих перьев и ворчала себе под нос что-то про фараонов, Агату и современные нравы.

Табуретка стояла у прилавка. Ровно.

Глава 15. Выгодное предложение

Лакей господина Марро нашёл улицу с четвёртой попытки.

Я знаю это, потому что он сам мне рассказал. Он стоял на пороге лавки — молодой, румяный, в ливрее цвета сливы с серебряными галунами, в напудренном парике, который съехал набок, — и тяжело дышал, держа в руке конверт на серебряном подносе.

— Три часа, сударыня, — сказал он с чувством. — Три часа я ходил вокруг этой стены. С цирком. Туда-сюда. Хозяин сказал: «Отнеси приглашение сударыне Соколовой, Улица Трёх Лун, семь». Я говорю: «Такой улицы нет». А он говорит: «Найди». Я говорю: «Где?» А он говорит: «Если не найдёшь — можешь не возвращаться». Ну я и ходил. Три часа. А потом думаю: если не найду, меня ж выгонят. А у меня мать больная, сестра на выданье. И вот я стою у стены и думаю: ну пожалуйста. Ну очень надо. И — раз! — улица.

— Улица открывается тем, кому нужно.

— Это я теперь знаю, — лакей утёр лоб рукавом ливреи, чем окончательно погубил пудру. — Сударыня, вы только хозяину не говорите, что я три часа. Скажите, что сразу. А?

Я взяла конверт с подноса. Плотная бумага, тиснёный герб — птица с весами. Внутри — карточка, написанная от руки, крупным, уверенным, красивым почерком:

«Господин Ансельм Марро имеет честь пригласить сударыню Веру Соколову на ужин в узком кругу. Липовая аллея, дом 4. Завтра, в восемь часов вечера. Экипаж будет подан к арке в половине восьмого».

— Он тебя травить будет, — произнесла Гортензия с подсвечника.

Лакей вздрогнул и уронил поднос.

— Она шутит, — поспешно заверила я.

— Я не шучу. Я никогда не шучу. У меня нет чувства юмора. Агата говорила.

Лакей поднял поднос, посмотрел на сороку, на меня,на полки, на часы в углу. Попятился к двери.

— Я… я скажу хозяину, что вы получили. Можно?

— Можно. И скажите, что вы нашли сразу.

Он посмотрел на меня с такой благодарностью, что мне стало неловко. И убежал. Колокольчик звякнул ему вслед — как-то сочувственно.

* * *

Не ходите, — написал Адриан на доске через полчаса после того, как я сообщила ему о приглашении.

Пойду.

Вера.

Мне нужно увидеть его дом. Его жену. Его самого — не в аукционном доме, а дома. Люди дома другие. Вещи дома другие. Я хочу посмотреть, какие у него вещи.

Пауза. Минута. Две.

Это опасно.

Он не будет травить меня за ужином на глазах у дочери и прислуги. Это непрофессионально.

Это не смешно.

Это не шутка. Это оценка рисков.

Пауза. Три минуты. Я уже думала, что он не ответит.

Тогда я буду рядом.

Где?

Рядом. Возьму экипаж и встану напротив ворот. Если что-нибудь — напишите. Одно слово. Любое.

А если ничего?

Тогда я посижу в экипаже три часа. Это недорогое развлечение.

Я засмеялась. Мира, которая сидела на табуретке — новой, правильной, без единого покачивания — и разбирала по ячейкам пуговицы, подняла голову.

— Он? — спросила она.

— Он.

— Ну всё, — сказала Мира и вернулась к пуговицам.

* * *

Платье нашлось на чердаке. Опять.

Я поднялась туда без всякой надежды — в сундуке, который я разобрала до дна, оставались только бальное розовое, «отказанное после расторгнутой помолвки», и синее, с кринолином, столетней давности. Ни одно из них не годилось для ужина в узком кругу. Зелёное шерстяное, которое лавка подарила мне перед походом к Марро, я носила почти каждый день, и оно, при всём уважении, выглядело как платье, которое носят почти каждый день.

Я открыла сундук.

Сверху лежало третье. Тёмно-винный бархат, глубокий, как вино в бокале на просвет. Простой вырез — не глубокий, не высокий, ровно у ключиц. Рукава до локтя, с узким кружевом. Юбка без кринолина, мягкими складками. Ни одной лишней детали. Платье, в котором можно было бы прийти куда угодно — в театр, на приём, на похороны врага.

Бирка: Платье. Не ждёт. Но сегодня — можно.

Я долго смотрела на эту бирку. Потом спустилась вниз и показала её Гортензии.

— «Сегодня — можно», — прочитала сорока. — Ох. Это она тебя благословляет.

— Кто?

— Лавка, — Гортензия перебрала лапами. — Она так Агате делала. Перед тем, как Агата к Марро ходила продавать. Тоже платья подкидывала. Только Агата их не надевала. Говорила: «Буду я ещё перед этим индюком наряжаться». И шла в рабочем.

— И что?

— И её надували, — ответила Гортензия. — Каждый раз.

Я надела винное.

Марта, увидев меня в нём, сказала: «О», — и пошла за гребнем. Причёсывала она меня сама, в чайной, усадив у печки, не слушая возражений, и через полчаса у меня на затылке оказался гладкий узел, заколотый тремя шпильками, а у висков — два тонких вьющихся локона, которых я раньше у себя не замечала.

— Ирэна так носила, — сказала Марта, втыкая последнюю шпильку. И осеклась. — Ничего. Сиди смирно.

Элиза принесла серьги. Маленькие, серебряные, с гранатами — тёмными, с фиолетовым отливом, местными. «Мамины, — сказала она. — Не потеряй, а то убью». Мира принесла башмаки, начищенные до такого блеска, что в них отражалась лампа. «Ваксой, — сказала она гордо. — Сама купила. Из своих. Медяк».

Дария не пришла. Но, когда в половине восьмого я шла по улице к арке — в винном бархате, в Мартиной шали поверх, с Элизиными гранатами в ушах, в начищенных Мирой башмаках, — в окне конторы номер два стояла высокая тёмная фигура. И, когда я проходила мимо, кивнула. Один раз.