Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗

— Почему мне никто не говорит? — голос у меня сорвался. — Марта знала её. Дария знала. Гортензия. Теперь вы. И ваша жена. Все знали мою мать, кроме меня!

— Потому что это не наш разговор, — сказал Марро. Тихо. Почти теми же словами, что и Марта. — Так ведь вам говорили? Это правило улицы. Не пересказывать за другого, — он помолчал. — Я не с улицы, сударыня. Я мог бы рассказать. Но я не стану. Не потому, что не могу. Потому что вы сейчас не поверите ни одному моему слову. И будете правы.

Он поднял на меня глаза. Тёплые, карие, усталые.

— Давайте поговорим о деле. Я пригласил вас для этого.

* * *

Предложение было простым. Он изложил его за кофе — чёрным, крепким, в крошечных чашках из тонкого фарфора, таким вкусным, что я на секунду подумала об Адриане в экипаже напротив ворот, с его горелым ковшиком.

Пять тысяч крон за дом семь по Улице Трёх Лун со всем содержимым. Наличными или переводом, как я пожелаю. Плюс место главного эксперта в аукционном доме Марро — «вы видели, как работает Корнелия; вы будете работать вместе, на равных; вы с ней — лучшие глаза, которые я встречал за тридцать лет». Плюс жильё — квартира на Королевской набережной, с видом на реку, на время, пока я не найду своё.

Пять тысяч крон. Я считала: тысяча двести пятьдесят лет аренды приличной комнаты. Или безбедная жизнь — до конца жизни. Моей и, наверное, Мириной тоже.

— А если я не захочу продавать? — спросила я.

— Тогда, — ответил Марро.— Я заплачу ваш налог.

Я моргнула.

— Что?

— Триста сорок крон Казначейству. Завтра утром. От своего имени. Без условий, — он улыбнулся. — Считайте это жестом. В память об Агате. В память об Ирэне. Вы оставите лавку себе, если хотите. А я — просто помогу.

Без условий.

Я смотрела на него. На его тёплые глаза, на складки у рта, на перстень с птицей, на бриллиантовую булавку в галстуке. Это было очень хорошее предложение. Слишком хорошее. Как лот сорок семь под лампой на синем бархате. Розовая эмаль, восемь жемчужин, бриллиантовая роза. Красиво. Безупречно. Фальшиво.

— Господин Марро, без условий не бывает.

— Бывает. Иногда.

— Нет, — я поставила чашку. — Я восемь лет работала с людьми, которые предлагают помощь без условий. Условие всегда есть. Просто его сообщают позже. Когда уже поздно отказываться.

Марро смотрел на меня. Улыбка на его лице не дрогнула. Но что-то за ней — сдвинулось.

— Вы правы, — сказал он наконец. Просто. Без обиды. — Условие есть. Я его вам скажу. Сейчас, а не позже. Вы заслуживаете честности.

Он откинулся на спинку кресла. Сложил руки на животе.

— Я ищу ключ Аделаиды Лорис. Не скрываю. Я ищу его давно. Агата знала. Я просил её. Много раз. Предлагал деньги, помощь, всё, что мог. Она отказывала. Каждый раз, — он помолчал. — Она была упрямой женщиной. И, как мне кажется, сама не знала, где он. Но не хотела, чтобы я узнал.

— Зачем он вам?

— Затем, что за дверью Аделаиды — дорога памяти. Марро смотрел не на меня. В огонь. — Так говорят легенды. Всё, что потеряно, можно найти. Любая вещь, любое воспоминание. Всё, что забыто, — там. Ждёт. Как ваши вещи в лавке, — он повернулся ко мне. — Моя жена забыла меня, сударыня. Забыла дочь. Забыла себя. Если за этой дверью есть хоть крошечный шанс… — он не договорил.

Тишина. Камин. Свечи.

— Вы ворвались бы в мою лавку, чтобы найти этот шанс? — спросила я.

— Я предлагаю вам пять тысяч крон, — произнес Марро мягко. — Это не похоже на «ворвался».

— А люди, у которых пропали вещи? Табакерка Дюмаре. Шпилька Лаверн. Медальон Ривьеров. Их хозяева забыли своих родных. Как ваша жена.

Марро не дрогнул. Ни одна мышца. Он смотрел на меня с выражением вежливого недоумения.

— Я слышал об этих кражах. Ужасная история. Дознаватель Кальве, кажется, ведёт дело? Надеюсь, он найдёт негодяя, — он сделал глоток кофе. — Но я не понимаю, сударыня, какое отношение это имеет ко мне. Я аукционист. Я продаю вещи. Я их не краду.

Это было сказано так спокойно, так естественно, с такой лёгкой ноткой обиды, — что на секунду я почти поверила. Почти.

Потом вспомнила зрачки. Расширившиеся, как у кошки, увидевшей мышь. Над ящиком в Мириных руках.

— Спасибо за ужин, господин Марро, — я встала. — Я подумаю над вашим предложением.

— Подумайте, — ответил он, тоже вставая. — У вас есть время. До Чёрной Луны, — он улыбнулся. — Хотя, если вы не заплатите налог, лавка достанется мне и так. Просто без вас. Я бы предпочёл с вами, сударыня. Правда.

* * *

Корнелия догнала меня в саду.

Я шла по аллее к воротам — между кустов белых роз, отцветших, с сухими бутонами на ветках, — и услышала за спиной быстрые лёгкие шаги. Обернулась. Она шла ко мне без шали, в своём жемчужно-сером платье, обхватив себя руками от холода.

— Сударыня Соколова.

— Корнелия.

Она остановилась в двух шагах. Не на ступеньку выше — здесь не было ступенек. На одном уровне.

— Мама уснула. Она… Она не помнит, что спускалась. Она уже не помнит вас.

— Мне жаль.

— Не надо, — Корнелия посмотрела на розы. — Вы не виноваты. Никто не виноват. Это просто… болезнь.

Мы помолчали. Ветер шевелил сухие ветки, и они шуршали, как бумага.

— Мой отец, — сказала Корнелия, не глядя на меня. — Не умеет проигрывать. Никогда не умел. Когда я была маленькой, он однажды проиграл на торгах вазу какому-то купцу. Ничего особенного, обычная ваза. Он потом три месяца выкупал её через подставных лиц. Заплатил втрое. Поставил в кладовку. Я спросила — зачем? Он сказал: «Чтобы купец знал, что это я её забрал».

— А теперь?

— А теперь он проигрывает маме. Болезни. Каждый день, — Корнелия обхватила себя крепче. — И ничего не может с этим сделать. Ничего. Ни купить, ни выкупить, ни перехитрить. Это первое, что он не может, за всю его жизнь.

Я ничего не сказала. Я ждала.

— Я не знаю, что он делает, — сказала Корнелия. Тихо, ровно. — Я не знаю, кто ворует вещи. Я не знаю, почему лот двадцать три был подделкой и почему он его выставил. Я не знаю, зачем ему нужен ключ. Я не хочу знать.

— Вы уже знаете.

Она подняла глаза. Светлые, прозрачные. Мокрые.

— Да. Наверное. Да.

Мы стояли в двух шагах друг от друга, посреди мёртвых роз, и молчали. Где-то в доме пробили часы. Девять.

— Вашу мать, — сказала Корнелия вдруг.— Я помню.

Я замерла.

— Она приходила к нам, — продолжала Корнелия, глядя мимо меня, в темноту сада. — Когда я была маленькой. Лет семи-восьми. Она дружила с мамой. Они сидели в зимнем саду, пили чай и говорили, говорили. Иногда мама плакала. Иногда — она. Я не понимала, о чём. Но я помню, что она всегда приходила со шкатулкой. Маленькой, деревянной, с перламутром. Ставила её на стол и не открывала. Просто чтобы была рядом.

Шкатулка.

— Она учила меня отличать гранат от рубина, — сказала Корнелия. Тень улыбки — первая, которую я у неё видела. — На маминых серьгах. Сказала: «Рубин холодный, гранат тёплый. Возьми в руку — и почувствуешь». Я брала. И чувствовала. Это была первая вещь, которую я в жизни оценила, — она помолчала. — Она говорила, что у неё есть дочь. Далеко. Очень далеко. Что она ищет дорогу к ней. Мама говорила: «Ирэна, может, хватит? Может, это невозможно?» А она говорила: «Нет. Я найду. Я обещала».

Я стояла и не могла дышать. Холод сада проникал под бархат, под кожу, в рёбра.

— Где она? — спросила я. Голос был чужой, тонкий, не мой. — Корнелия. Где она сейчас?

Корнелия посмотрела на меня. И я увидела, как она понимает. Медленно, со страшной ясностью. Что я не знаю. Что мне никто не сказал.

— Вы не знаете, — произнесла она.

— Где она?

— Сударыня Соколова… Вера…

— Где моя мать?

Корнелия сделала шаг вперёд. Один. Потом остановилась, будто не решалась подойти ближе.

— Она умерла. Восемь лет назад. Зимой. Здесь, в Лавьере. Мне было двадцать два. Мама… Мама тогда ещё всё помнила. Она плакала неделю.

Сад качнулся.