Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗
* * *
Дом Марро на Липовой аллее был большим, светлым и тихим, как дорогой музей в час закрытия. Три этажа белого камня, высокие окна, кованая ограда с позолоченными пиками. За оградой — сад.
Сад я узнала сразу.
Розы. Белые розы, целые кусты, вдоль всей аллеи от ворот до крыльца. Сейчас, в конце осени, они уже отцвели — на ветках висели только сухие бутоны и редкие поздние цветки, побитые заморозком, коричневые по краям. Но я их узнала. Я видела их раньше. Летом, в солнце, когда лепестки осыпались на дорожку, как снег, и кто-то фальшиво и весело играл на скрипке, и рука в белой перчатке дрожала, надевая кольцо.
Экипаж остановился у крыльца. Лакей — другой, не тот, что приносил приглашение, — открыл дверцу. Я вышла.
Напротив ворот, через аллею, в тени старых лип, стоял наёмный экипаж. Чёрный, обычный, с усталой гнедой лошадью. Кучер дремал на козлах. Шторка на окне была задёрнута. Но, когда я посмотрела в ту сторону, шторка чуть сдвинулась. На полпальца.
Я отвернулась и пошла к крыльцу.
* * *
Ужин был безупречным.
Столовая — длинная, обшитая светлым деревом, с камином, в котором горели берёзовые поленья, и с люстрой, в которой горели настоящие свечи, а не камни-светляки. Стол на двенадцать персон, накрытый на четверых. Белая скатерть. Серебро, фарфор, хрусталь. Каждый предмет — я видела — старый, дорогой, подобранный с вкусом человека, который тридцать лет держит вещи в руках и знает, чего они стоят.
Ансельм Марро встретил меня в дверях столовой. В тёмно-синем сюртуке, с бриллиантовой булавкой в галстуке. Взял мою руку, поднёс к губам — не коснувшись, как в прошлый раз. Перстень с птицей холодно мазнул по костяшке.
— Сударыня Соколова. Вы обворожительны. Этот цвет… — он чуть наклонил голову, разглядывая платье. — Бархат лионской выделки, если не ошибаюсь. Сто лет, не меньше. Где вы его нашли?
— На чердаке.
— У Агаты всегда было лучшее на чердаке, — улыбнулся Марро. — И худшее в лавке. Прошу.
За столом нас было трое. Марро — во главе. Я — справа от него. Корнелия — слева, напротив меня. Четвёртый прибор, на другом конце стола, был пуст.
Корнелия была в сером. Не стальном, как на работе, а мягком, жемчужном, с высоким воротом. Без лупы на цепочке. Без гладкого узла — волосы были заплетены в косу и уложены вокруг головы. Она выглядела моложе. И очень усталой.
Она посмотрела на меня, когда я села. Посмотрела на платье. Посмотрела на гранаты в ушах. И ничего не сказала. Только жилка над воротником — я видела — ударила один раз.
Подавали суп из раков. Потом рыбу в белом вине. Потом утку с вишнями. Вино было терпкое, тёмное, такое, что после первого глотка хотелось закрыть глаза. Марро говорил. Он прекрасно говорил — о городе, об истории, о вещах. Рассказывал, как в молодости ездил по провинциям и скупал у крестьян старые иконы, которые те держали в сараях. Как однажды нашёл в курятнике шкатулку работы мастера, которого считали легендой. Как его отец, основатель дома, учил его отличать подделку по запаху. «Подделка пахнет торопливостью, сударыня. Так он говорил. Настоящая вещь пахнет временем».
Я слушала. Я кивала. Я ела утку. Я смотрела на его руки — крупные, ухоженные, с перстнем на мизинце. На то, как он держит бокал — легко, уверенно, за ножку. На то, как он смотрит на Корнелию — тепло, гордо, с какой-то затаённой печалью. На то, как он смотрит на пустой прибор в конце стола.
— Вы ждёте кого-то ещё? — спросила я.
Марро не ответил сразу. Поставил бокал.
— Мою жену. Ливию. Она иногда спускается к ужину. Иногда нет. Я всегда ставлю для неё прибор. На случай, если… — он улыбнулся. — Если ей захочется.
Корнелия смотрела в тарелку.
— Она… — начала я.
— Она больна, — сказал Марро просто. — Уже год. Сначала она забывала мелочи. Где оставила очки. Как зовут новую горничную. Потом — больше. Потом — меня, — он сказал это совершенно спокойно, только пальцы на ножке бокала чуть сжались. — Врачи называют это угасанием памяти. Говорят, это бывает. Говорят, лечить нельзя. Можно только ждать, — он посмотрел на меня. — Я не умею ждать, сударыня. Никогда не умел.
— Мне жаль, — сказала я. И это была правда.
— Благодарю, — он поднял бокал. — Но не будем о грустном. Я пригласил вас не для этого.
И тут дверь столовой открылась.
* * *
Она вошла неслышно — в домашнем платье, светло-голубом, в мягких туфлях, с шалью на плечах. Высокая, тонкая, чуть сутулая. Волосы — светлые, с проседью, распущенные по плечам, как у девочки. Лицо — я узнала его. Тонкое, красивое, немолодое. Я видела его в зеркале. В трёх створках туалетного столика. Когда оно смотрело на меня, а я не знала, кто это.
Горничная шла следом, держа её под локоть.
— Ливия, — сказал Марро. Встал. Голос у него стал совсем другим — мягким, осторожным, как у человека, который входит в комнату к спящему ребёнку. — Дорогая. Ты спустилась.
Ливия Марро посмотрела на него. Вежливо, приветливо, без узнавания. Как смотрят на чужого, но приятного человека в гостях.
— Добрый вечер, — сказала она. Голос был тихий, мелодичный. — Я не помешала? Мне показалось, у вас гости.
— Ты никогда не мешаешь, — Марро отодвинул для неё стул — не в конце стола, а рядом с собой, рядом с Корнелией. — Садись. Это сударыня Соколова. Она… она новая хозяйка лавки Лорис.
Ливия села. Корнелия, не глядя на мать, подвинула ей бокал с водой. Ливия кивнула ей с той же вежливой улыбкой, с какой кивнула мужу. Потом повернулась ко мне.
И замерла.
Она смотрела на меня долго. Внимательно. Светлые глаза — такие же светлые, как у Корнелии, почти прозрачные, — изучали моё лицо, волосы, гранаты в ушах, вьющиеся локоны у висков, которые уложила Марта.
— Ирэна? — выдохнула Ливия.
Нож в руке у Корнелии звякнул о тарелку.
— Ирэна, — повторила Ливия, и лицо её осветилось — так, как освещается лицо человека, увидевшего старую подругу после долгой разлуки. — Ирэна, ты вернулась! Ты нашла её? Ты нашла дорогу? Ты же говорила, что найдёшь, ты так долго искала… Где она? Где твоя девочка?
Я не могла пошевелиться. Не могла дышать. Сидела, держа вилку, и смотрела в светлые сияющие глаза женщины, которая смотрела на меня — и видела мою мать.
— Ливия, — голос Марро был очень тихим. — Дорогая. Это не Ирэна. Это сударыня Соколова.
Ливия повернулась к нему. Свет в её лице дрогнул. Погас. Медленно, как гаснет свеча, — сначала пламя становится ниже, потом синее, потом только тонкая струйка дыма.
— Не Ирэна? — переспросила она растерянно.
— Нет, дорогая.
— Но она… Она так похожа, — Ливия снова посмотрела на меня, и теперь в её взгляде было только смущение. И страх — тот самый, который я видела в зеркале. Страх человека, который не знает, где кончается то, что он помнит, и начинается то, что ему кажется. — Простите. Простите, сударыня. Я путаю. Я теперь всё путаю. Кто такая Ирэна? Я не знаю никакой Ирэны.
Она посмотрела на свои руки. На безымянном пальце правой руки — тонкое золотое кольцо. Гладкое, без камня, стёртое с одного бока.
— Чьё это кольцо? — спросила она тихо, ни к кому не обращаясь.
Корнелия встала. Резко, так, что стул скрипнул по паркету.
— Мама, пойдём. Ты устала. Я тебя провожу.
Ливия подняла на неё глаза. Вежливые, приветливые, чужие.
— Вы очень добры. Благодарю.
Корнелия взяла мать под руку — бережно, как Кальве брал лошадку, — и увела. Горничная пошла следом. Дверь закрылась.
В столовой было тихо. Трещали поленья в камине. Свечи в люстре чуть покачивали пламенем.
Марро сидел, глядя на закрытую дверь. Лицо у него было — я не знала, как это описать. Не печальным. Не горестным. Пустым. Как витрина, из которой вынули все вещи.
— Вы знали мою мать, — сказала я.
Он не ответил сразу.
— Ирэну? — он медленно перевёл взгляд на меня. — Да. Знал. Ливия знала её лучше. Они дружили. Много лет, — он взял бокал, не отпил, поставил. — Простите, сударыня. Я не хотел, чтобы вы узнали так. Я собирался… Не сегодня.
