Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗
Не в видении — по-настоящему. Розы, аллея, дом с освещёнными окнами, ограда, липы за оградой — всё поплыло, накренилось, как палуба. Я схватилась за что-то — за ветку розы, сухую, колючую. Шипы впились в ладонь. Боли я не почувствовала.
Восемь лет.
Восемь лет назад я работала в «Северной коллекции» второй год. Восемь лет назад я впервые увидела Глеба. Восемь лет назад мы с бабушкой ездили в Зеленогорск, и бабушка сказала, глядя на залив: «Твоя мать, наверное, тоже где-то у воды живёт. Она воду любила». А я ответила: «Мне всё равно, где она живёт». И бабушка посмотрела на меня и ничего не сказала.
Восемь лет её уже не было. А я злилась на неё. Каждый день. Восемь лет.
— Вера, — Корнелия была рядом. Я не заметила, когда она подошла. Её рука лежала на моём локте — холодная, тонкая, сильная. — Вера, простите. Я не знала. Я думала… Я думала, вам сказали. Я бы никогда…
— Мне никто не говорит, — ответила я. Голос был спокойный. Очень спокойный. Я слышала его со стороны, как чужой. — Это правило улицы. Не пересказывать за другого.
— Я не с улицы.
— Да, — я посмотрела на свою ладонь. На ней были капли крови — от шипов. Маленькие, тёмные. — Вы не с улицы.
Мы стояли так ещё минуту. Корнелия держала меня за локоть. Я держала розовую ветку.
Потом я разжала пальцы.
— Спасибо. Что сказали.
— Не благодарите, — голос у Корнелии дрогнул. — Пожалуйста. Не благодарите меня за это.
— Хорошо. Не буду.
Я повернулась и пошла к воротам. Ровно, прямо, не оглядываясь. Как Марта, когда шла к арке в шляпке с вишнями. Как Дария, когда уходила, не прощаясь. Я научилась у них, оказывается. За три недели.
* * *
Экипаж под липами стоял там же. Когда я вышла из ворот, дверца открылась ещё до того, как я подошла.
Я села. Дверца закрылась. Внутри было темно, пахло старой кожей сидений, горелым кофе и хвойным дегтярным мылом.
Адриан сидел напротив. Я не видела его лица — только силуэт, тёмный, на фоне задёрнутой шторки. Он ничего не спросил. Стукнул костяшками в потолок. Экипаж тронулся.
Мы ехали молча. Минуту. Две. Колёса стучали по булыжнику. Лошадь фыркала.
— Моя мать умерла восемь лет назад, — сказала я в темноту.
Он не ответил. Я слышала, как он дышит.
— Мне только что сказала об этом дочь человека, которого я подозреваю в краже памяти. В саду. Среди роз, которые я видела в кольце его жены, — я засмеялась. Это был очень плохой смех. — Знаете, что самое смешное? Я не знала, как она выглядела. Я не помнила её лица. А его жена меня узнала. Посмотрела на меня и сказала: «Ирэна, ты вернулась». Она ничего не помнит. Мужа не помнит. Дочь не помнит. Себя не помнит. А мою мать — помнит. А я — нет.
Темнота напротив шевельнулась. Его рука нашла мою. Ту, правую, где на ладони были капли крови от шипов. Он не спросил, откуда кровь. Просто взял мою руку в свою — тёплую, сухую, с мозолью у основания большого пальца, — и держал.
Не сжимал. Не гладил. Просто держал.
Я не плакала. Я плохо плачу.
Я сидела в тёмном экипаже, ехала по ночному городу, которого не знала, к улице, которой не существовало, в дом, где родилась моя мать, — и держалась за руку мужчины, которого знала три недели. Держалась изо всех сил. Как держалась за край прилавка, когда видела в вещах то, чего не могла вынести.
Он не отпускал. Всю дорогу.
Глава 16. Ночные гости
Он довёл меня до двери. Постоял на пороге, держа руку на косяке, — не входя.
— Я могу остаться.
— Не надо.
— Вера.
— Мне нужно побыть одной, — я не смотрела на него. Я смотрела на свою ладонь, где запеклись капли от розовых шипов. — Пожалуйста. Мне просто… нужно.
Он помолчал. Потом убрал руку с косяка.
— Доска.
— У меня.
— Если что-нибудь.
— Я знаю.
— Даже если ничего.
— Адриан, — я подняла глаза. — Я знаю.
Он посмотрел на меня ещё секунду. Потом кивнул и ушёл. Шаги удалились к арке, затихли. Колокольчик над дверью даже не звякнул — дверь я закрывала тихо.
* * *
Мира спала. Я поднялась на третий этаж, приоткрыла дверь её комнаты — она лежала на кровати под Элизиным одеялом, свернувшись калачиком, с книжкой про марки под щекой. Светляк на полке горел вполсилы: видимо, она уснула, не успев хлопнуть дважды. Я хлопнула за неё. Тихо, одними пальцами. Камень погас.
Потом спустилась вниз. В лавку.
Не стала зажигать свет. Села на табуретку — ровную, правильную, без единого покачивания, — у прилавка. Положила руки на гроссбух. Сидела.
За окном висели три луны. Серебряная — полная, яркая. Золотая — серпом. Чёрная — кругом, с ободком. Свет от них падал через витрину на полки, и вещи на полках стояли в этом свете серебристые, тихие, похожие на призраков вещей.
Восемь лет.
Я пыталась вспомнить её лицо. Не получалось. Был запах — корица, тёплое. Был голос — песня на незнакомом языке, мягкие перекаты, как у Марты, как у всех здесь, — теперь я понимала, на каком языке она пела. Были руки, расчёсывающие волосы. И шкатулка. Ключик, фигурка, музыка. Больше ничего.
Бабушка не хранила её фотографий. Ни одной. Я спрашивала, когда была маленькой. Бабушка поджимала губы и говорила: «Нет у меня её карточек. Не фотографировалась она. Не любила». Я верила. Потом перестала спрашивать. Потом перестала хотеть.
А она не фотографировалась, потому что была отсюда. Потому что в её мире нет фотографий, и она, наверное, боялась их, как Гортензия боится Элизиных чайников. Или не боялась — просто не понимала, зачем. Или понимала, но знала, что уйдёт, и не хотела оставлять за собой следов.
«Она говорила, что у неё есть дочь. Далеко. Что она ищет дорогу к ней. Я найду. Я обещала».
Я сидела и смотрела на свои руки на гроссбухе. Я не плакала. Внутри было пусто и холодно, как в той комнате на третьем этаже до того, как я её вымыла. Чисто. Пусто. Ни одной вещи.
Часы в углу пробили полночь. Потом — час. Потом половину второго.
Гортензия не спала. Я знала. Она сидела на подсвечнике в темноте, не шевелясь, не говоря ни слова, — но я чувствовала, что она смотрит на меня. Всё время. Как сторож.
Без четверти два она вдруг встрепенулась.
— Тихо, — шепнула она.
Я подняла голову.
— Что?
— Тихо, милочка, — голос у неё был совсем другой. Не театральный, не ворчливый. Острый, как игла. — Слушай.
Я прислушалась. Часы тикали. Ветер шуршал за окном. Где-то далеко, за аркой, в городе, лаяла собака.
И ещё. Тихий, металлический, настойчивый скрежет. Где-то в глубине дома. За лестницей. Там, где коридор вёл к задней двери — низкой, дубовой, выходящей во двор с яблоней. Я ни разу её не открывала. Она была заперта на засов изнутри и на замок, ключ от которого висел на общем кольце.
Скрежет. Пауза. Скрежет. Щелчок.
Кто-то открывал замок отмычкой.
* * *
Страх пришёл не сразу. Сначала было удивление — тупое, медленное, как будто мне сообщили, что за окном идёт снег в июле. Потом — холод. Он поднялся от живота к горлу и встал там комом. А потом — страх. Настоящий. Не тот, что в первую ночь, когда я трогала варежку. Тот был от непонятного. Этот был от понятного. Совершенно, абсолютно, кристально понятного: в мой дом лезут люди, а я одна, и наверху спит семнадцатилетняя девочка.
Руки у меня стали ледяными. Я сунула их в карман платья — бархатного, винного, «сегодня — можно» — и нащупала доску. Вытащила. Мел был привязан на шнурке. Пальцы не слушались. Я написала — криво, наискосок, едва различимо:
Мне нужна помощь.
Я не успела досчитать до десяти. Доска потеплела у меня в ладони, и на ней проступило — быстро, резко, почти неразборчиво, будто писали на бегу:
Где ты?
Дома. Задняя дверь. Отмычка.
Уже иду. Спрячься. Не выходи.
Щелчок в глубине дома. Скрип засова — нет, засов был изнутри, его отмычкой не откроешь. Тишина. Потом — звон. Короткий, стеклянный. Кто-то выдавил стекло в маленьком окошке над задней дверью. Потом — шорох. Рука, просунувшаяся в окошко, ищущая засов.
