Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗
— Наверх, — шепнула Гортензия. — Иди наверх. К девочке. Запритесь.
— А лавка?
— Лавка, — ответила Гортензия. — Сама.
Засов лязгнул.
Я не пошла наверх. Не знаю почему. Ноги не послушались. Или послушались, но не того. Я соскользнула с табуретки на пол, за прилавок, в узкое пространство между прилавком и ящиками под кассой. Туда, где сидела на полу, когда из носа шла кровь, а Адриан держал меня за плечи.
Задняя дверь открылась. Тихо, почти без скрипа — видимо, петли смазали заранее. Значит, были здесь раньше. Значит, готовились.
Шаги. Двое. Один — тяжёлый, неуклюжий, шаркающий. Другой — лёгкий, быстрый, уверенный.
— Темно, как в погребе, — прошептал хриплый голос.
Я узнала его. Сразу. Как узнают голос из сна, от которого просыпаешься в холодном поту. «Опять не то. Опять просто бабка».
— Свет не зажигай, — сказал второй. Глуше. Спокойнее. — Сорока где-то здесь. Хозяин сказал, сорока прячет.
— Сорока, — фыркнул хриплый. — Свернуть ей шею — и все дела.
На подсвечнике, в темноте, Гортензия не издала ни звука. Даже перья не шевельнулись.
Шаги приблизились. Прошли мимо лестницы. Остановились у края полок. Я видела их тени — две тёмные фигуры на фоне серебристого от лунного света окна. Один — широкий, приземистый, в куртке, с чем-то большим в руках. Второй — высокий, тонкий, в длинном плаще.
В руках у широкого был стеклянный шар на бронзовой ножке. С иглой.
Я перестала дышать.
— Ну и где искать? — прошептал хриплый. — Тут же тыща вещей.
— Хозяин сказал: зеркало. Или шкатулку. Играющую. Если найдёшь шкатулку — бери. Если найдёшь зеркало — бери. Если найдёшь бабу — спроси, где.
— А если не скажет?
Пауза.
— Тогда ты знаешь, что делать, — сказал высокий. И стеклянный шар в руках хриплого тускло блеснул в лунном свете.
* * *
Первой сработала полка с зонтами.
Хриплый сделал шаг вперёд — к прилавку, к лестнице, ко мне, — и в этот момент мужской зонт, чёрный, шёлковый, с костяной ручкой, «забытый у театра», — сорвался с крючка у двери. Пролетел через всю лавку. И раскрылся. Прямо у хриплого перед лицом. С громким, хлопающим звуком, как выстрел.
Хриплый заорал. Отшатнулся. Наступил на что-то — и что-то под ним поехало. Галоши. Маленькие, резиновые, «забытые в гостях». Они стояли на полу у двери с первого дня. Теперь они стояли посреди прохода.
Хриплый грохнулся на спину. Стеклянный шар вылетел у него из рук, прокатился по полу — и замер у ножки прилавка, в шаге от меня.
— Что за… — начал высокий.
Второй зонт, дамский, серый, раскрылся у него за спиной. Он обернулся. Зонт качнулся и ткнул его спицей в щёку.
И тут проснулась лавка.
Не знаю, как ещё это описать. Всё, что стояло на полках, всё, что лежало, висело, ждало, — пришло в движение. Не хаотично, не как при землетрясении. Осмысленно. Как приходит в движение толпа, когда в неё врывается чужак. Полки — тяжёлые, дубовые, от пола до потолка — сдвинулись. Медленно, со скрипом, на полшага, — но этого хватило: проход между ними, по которому шёл высокий, сузился вдвое. Шляпные коробки посыпались сверху, одна за другой, как снаряды. Перчатки — непарные, левые, правые, лайковые, шерстяные — взлетели стаей и закружились у высокого перед лицом, хлопая его пальцами по щекам. Пуговицы из жестянки — все двести двенадцать, или сколько их там было, — высыпались на пол и раскатились под ноги.
Хриплый попытался встать — и снова упал, на пуговицы.
Часы в углу начали бить. Не время — просто бить. Раз, два, три, пять, восемь, двенадцать, — тринадцать, четырнадцать, — оглушительно, медно, не останавливаясь.
— Это ведьма! — завопил хриплый, ползая по полу. — Это ведьмин дом! Ты мне не говорил, что тут…
— Заткнись! — рявкнул высокий. Он отбивался от перчаток обеими руками. — Шар! Где шар?
Шар лежал у ножки прилавка. В шаге от меня. Я протянула руку — и в этот момент хриплый, ползя по полу, нащупал его. Его пальцы сомкнулись на бронзовой ножке одновременно с моими.
Он поднял голову. Мы оказались лицом к лицу — на полу, за прилавком, в серебряном лунном свете. Молодое, грубое, небритое лицо. Рыжая щетина. Маленькие светлые глаза. Шрам на подбородке.
— Ага, — ухмыльнулся он. — Баба.
Он дёрнул шар на себя. Я не отпустила. Он дёрнул сильнее — и вместе с шаром выдернул меня из-за прилавка. Я упала на пуговицы. Больно, на локоть. Он навалился сверху, тяжёлый, пахнущий табаком, потом и чем-то кислым, — и прижал меня к полу коленом.
— Где ключ? — Хриплый, прерывистый шёпот. Его дыхание било мне в лицо. — Где шкатулка? Где зеркало?
Я молчала.
— Не скажешь?
Он поднял шар. Игла — длинная, тонкая, как у швейной машинки, — смотрела мне в лицо. В висок. Внутри стеклянного шара, в глубине, что-то светилось — тускло, грязно-золотым, как старое масло. Чужие воспоминания. Бабушкины пирожки, дедушкин смех, мамины руки. Украденное. Собранное.
— Эта штука, — прохрипел он, — она не только из вещей тянет. Её для людей делали. Знаешь? Для людей. Ткну тебе в голову — и всё, что ты помнишь, будет моё. Хочешь?
Мне было страшно. Так страшно, как не было никогда в жизни. Ни в первую ночь, ни когда Глеб орал на меня в кабинете, ни когда бабушка умирала в больнице и я сидела в коридоре и слушала, как пищат приборы. Я лежала на полу, на рассыпанных пуговицах, под чужим коленом, с иглой у виска, — и думала только об одном. Что у меня и так почти ничего нет. Запах корицы. Песня. Шкатулка. Если он заберёт это — у меня не останется ничего. Совсем ничего. Даже злости на неё. Даже тех восьми лет.
Игла приблизилась.
— ЭЙ!
Табуретка опустилась хриплому на затылок с таким звуком, будто кто-то расколол полено.
Табуретка была крепкая. Правильная. Без единого покачивания. Шипы подогнаны плотно, без зазора, стыки прошкурены. Её чинили час, не торопясь, — так, как правильнее.
Хриплый обмяк. Повалился на бок. Шар выпал у него из рук, ударился о пол — игла сломалась с тонким, жалобным звоном — и откатился в сторону.
Над нами стояла Мира. В ночной рубашке, босая, с растрёпанными волосами. Обеими руками она держала табуретку за ножки. Лицо у неё было белым, а глаза — огромными.
— Хорошо, — сказала она дрожащим голосом. — Что он её починил. Старая бы развалилась.
* * *
Высокий бежал.
Я видела его тень у задней двери — он отбился от перчаток, перепрыгнул через упавшую шляпную коробку и рванулся к выходу. Почти добрался.
Гортензия ударила его сверху.
Не знаю, откуда она взялась. Только что подсвечник был пуст — и вот она уже падает с потолка, как камень, сложив крылья, прямо ему на голову. Когти впились в волосы, клюв — в руку, которой он попытался её сбросить. Высокий заорал. Закрутился на месте, размахивая руками. Гортензия держалась. Била клювом — раз, другой, третий, — в руку, в плечо, в ухо.
— Это! — кричала она между ударами. — Мой! Дом! Сто! Двадцать! Лет!
Он сбросил её. Ударил о стену. Она отлетела, кувыркнулась в воздухе, упала на полку с чашками — звон, грохот, осколки.
Высокий выскочил за дверь. Шаги по двору, удаляющиеся. Скрип калитки. Тишина.
— Гортензия! — я вскочила, поскользнулась на пуговицах, упала на колени, поползла. — Гортензия!
Она лежала на полке среди разбитых чашек. Неподвижно. Растрёпанная, со сломанным пером в хвосте.
Я протянула руку.
— Не трогай, — простонала Гортензия, не открывая глаз. — Я в обмороке.
— Ты жива!
— Я в глубоком обмороке, милочка. Это очень серьёзно, — она приоткрыла один глаз. Чёрный, блестящий, с серебряной луной внутри. — Мне нужно двадцать орехов. Сразу. И пуговица. И ещё одна пуговица. Вон та, янтарная, которая у тебя в жестянке… а, жестянку же рассыпали. Ну, найдёшь.
Я засмеялась. Это было больно — локоть, колени, ребро, на которое давило его колено, — но я засмеялась. И вдруг поняла, что засмеяться не получается. Что это не смех. Что у меня трясутся плечи, и горло сжато, и по лицу течёт что-то горячее и мокрое, и я не могу остановиться.
