Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗
Я сидела на полу, среди пуговиц, разбитых чашек и раскрытых зонтов, рядом с сорокой в глубоком обмороке и девочкой в ночной рубашке с табуреткой в руках, — и плакала.
Первый раз. За тридцать три года — нет, неправда, не первый, но первый так. Навзрыд. Как плакала Жозефина. Всем лицом, некрасиво, громко, с икотой. Как плакала Сюзанна Ланж в мамину шаль. Как, наверное, плачут все, кто долго не умел.
Мира поставила табуретку. Опустилась на колени рядом со мной. Обняла — неловко, костлявыми руками, прижав мою голову к своему плечу.
— Ну чего ты. Ну чего. Всё ж. Всё. Мы его. Табуреткой. И Гортензия. И лавка. Всё.
Я плакала. Не про вора. Не про иглу у виска. Не про страх.
Про неё. Про восемь лет. Про «я найду, я обещала». Про то, что я злилась на неё каждый день, а она каждый день искала дорогу. Про то, что я не помню её лица. Про то, что теперь не вспомню никогда.
Хлопнула дверь. Входная. Колокольчик не звякнул — его просто чуть не сорвало с крюка.
— ВЕРА!
Он стоял на пороге. Без пальто, без котелка, без сюртука — в одной рубашке, растрёпанный, задыхающийся. В руке у него был короткий тёмный жезл с медным навершием, светящимся голубым. За его спиной, на улице, горели окна: «Половинка луны», мастерская Элизы, контора Дарии. Кто-то бежал по брусчатке — я слышала шаги, много шагов.
Он увидел нас. На полу. Меня, Миру, пуговицы, зонты, осколки. Хриплого, лежащего без сознания у прилавка. Разбитый шар.
Он не спросил ничего. Он пересёк лавку в три шага, опустился на колени и забрал меня у Миры. Просто забрал — обнял обеими руками, прижал к себе, к рубашке, мокрой от пота, пахнущей хвойным мылом и бегом.
— Где ты? — сказал он мне в волосы. Глупо. Бессмысленно. Он же уже был здесь. — Где ты, Вера?
— Здесь, — сказала я в его рубашку. — Дома.
* * *
Марта пришла со сковородой.
Чугунной, тяжёлой, с длинной ручкой. В ночном чепце, в халате, накинутом поверх ночной рубашки, в одной туфле. Она ворвалась в лавку следом за Адрианом, остановилась, увидела хриплого на полу — и, не говоря ни слова, подошла к нему и постояла над ним со сковородой, примериваясь.
— Он без сознания, сударыня, — сказал Адриан, не выпуская меня.
— Я вижу, — сказала Марта. — Это я на случай, если очнётся.
Элиза прибежала с паяльной лампой. Горящей. В ночной сорочке, босиком, с распущенными кудрями. Остановилась на пороге, увидела всё, сказала «Ой!» — и погасила лампу, только когда Мира закричала на неё, что тут бумага кругом.
Дария пришла последней. Полностью одетая — чёрный костюм, высокий воротник, трость под мышкой. Как будто не спала вовсе. Может быть, и не спала. Она остановилась в дверях, оглядела лавку, — пуговицы, зонты, осколки, вора на полу, Марту со сковородой, Элизу с погасшей лампой, Миру в ночной рубашке, меня в руках у Адриана, — и сказала ровным голосом:
— Два часа одиннадцать минут. Я составлю протокол.
* * *
Адриан не уходил до утра.
Он сделал всё, что нужно. Связал хриплого — тот очнулся, заорал, увидел над собой Марту со сковородой и сразу замолчал. Вызвал через доску Барро и двух городовых, и те приехали в карете Управления — Барро в мундире, застёгнутом не на те пуговицы, с котелком задом наперёд. Записал показания — мои, Мирины, Гортензии (она дала их, к всеобщему изумлению, — «но только потому, что этот негодяй грозился свернуть мне шею, а это уже личное»), Мартины, Элизины, Дариины. Собрал с пола осколки шара в холщовый мешочек. Отдельно, в другой мешочек — сломанную иглу. Отдельно, в третий, — то, что нашёл у задней двери: перчатку. Чёрную, лайковую, гладкую. Высокий обронил её, отбиваясь от Гортензии.
— Это он, — сказала я, глядя на перчатку. — Рука в перчатке. В видениях. Это его перчатка.
Адриан вывернул её наизнанку. На подкладке, у запястья, был нашит крохотный ярлычок. Шёлковый, с вышитыми буквами.
«Ателье Бруно. Королевская набережная».
— Королевская набережная, — сказал Адриан, — в трёх домах от аукционного дома Марро.
Он сказал это ровно, протокольно. Но я видела, как у него на скулах проступили желваки.
Хриплого увезли. Его звали Коль, Рыжий Коль, — Барро его узнал: «Шеф, это ж Коль! Его в прошлом году за кражу из ювелирной выпустили!» Коль, когда его выводили, обернулся на пороге и посмотрел на меня. На меня, на Миру, на сороку. Что-то в его лице было — не злость. Страх. Он боялся.
— Ведьмин дом, — пробормотал он. — Ведьмин. Говорили же…
— Кто говорил? — спросил Адриан.
Коль сжал губы и больше не сказал ни слова.
* * *
Под утро все разошлись. Марта — заставив меня выпить чашку чаю с мёдом и чем-то горьким, «для сна». Элиза — пообещав утром поставить на заднюю дверь «такой замок, что его сам король не откроет, с секретом, с пружиной, с колокольчиком». Дария — оставив на прилавке протокол, написанный от руки, ровным почерком, на трёх страницах, с подписями всех присутствующих, включая отпечаток Гортензиной лапы. Мира — уснув прямо на нижней ступеньке лестницы, в обнимку с табуреткой. Адриан отнёс её наверх. На руках, как маленькую. Она даже не проснулась, только пробормотала что-то про марки.
Гортензия получила двадцать орехов. Я собрала их по всей лавке — орехи тоже раскатились, вместе с пуговицами. И янтарную пуговицу. И ещё одну, перламутровую. Она взяла их, не сказав ни слова, и унесла под стропила. Сломанное перо из хвоста она выдернула сама и положила мне на прилавок.
— Это тебе. На память. Сто двадцать лет — первый раз в драке. Агата бы не поверила.
Я взяла перо. Длинное, чёрно-зелёное, с синим отливом, как пятно бензина в луже.
— Спасибо, Гортензия.
— Не за что, — ответила сорока. И добавила, отвернувшись к стене: — Ты плакала. Я видела. Это хорошо. Агата никогда не плакала. А надо было. Ей бы легче было.
* * *
Адриан остался.
Он сел на стул у прилавка — не на табуретку, табуретка была у Миры, — откинулся на спинку, вытянул ноги, скрестил руки на груди. И уснул. Мгновенно, как засыпают люди, которые не спали трое суток. Голова откинулась набок, рот чуть приоткрылся.
Я сидела напротив, на ступеньке лестницы, закутавшись в шаль — серую, с кистями, ту, что укрыла меня в первую ночь. Она снова пришла: Сюзанна Ланж забрала свою мамину шаль, а эта, оказывается, была другая, просто похожая. Бирка гласила: «Забыта на скамейке. Ждёт. Пока — греет». Видимо, лавка решила, что у неё должна быть своя шаль для меня. На всякий случай.
Я смотрела, как он спит.
Мужчина, тридцать пять — тридцать семь. Сохранность — удовлетворительная. Следы износа: тени под глазами, порез от бритвы на щеке, ссадина на костяшках правой руки — откуда? Наверное, бежал, упал. Рубашка мокрая под мышками, расстёгнута у ворота. На шее — тонкая цепочка, на цепочке что-то маленькое, спрятанное под рубашку. Волосы растрёпаны. Рот приоткрыт. Дышит ровно, глубоко.
Происхождение — Лесной квартал, мастерская столяра, запах липовой стружки. Провенанс — безупречный.
Рыночная стоимость — не определяется.
Историческая и художественная ценность —
Я не стала заканчивать. Сидела и смотрела. Пока за окном не посерело. Пока серебряная луна не побледнела и не ушла за крыши, а золотая не растворилась в рассвете. Пока чёрная — с ободком, который стал ещё шире, — не осталась одна в бледном утреннем небе, как дыра.
Двадцать девять дней.
* * *
Он проснулся в восьмом часу. Сразу, рывком, как просыпаются люди, привыкшие просыпаться от тревоги. Огляделся. Увидел меня на ступеньке. Выдохнул.
— Я уснул.
— Уснули.
— Надолго?
— Часа на четыре.
Он потёр лицо ладонями. Встал. Потянулся — хрустнуло что-то в спине. Посмотрел на кухоньку за лестницей, где у меня стоял чайник, который я так ни разу и не использовала, потому что Марта кормила.
— Кофе есть?
— Нет. Есть чай. Мартин.
— Это не то, — он пошарил по карманам рубашки, потом вспомнил, что пальто осталось в Управлении, и на лице у него появилось выражение такой глубокой скорби, что я засмеялась.
