Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗

В руке она держала кожаную папку.

— Госпожа Соколова, — сказала Дария Вель. — Дария Вель, нотариус. Я пришла по вопросу наследства. Вы позволите?

— Да. Конечно. Проходите.

— Благодарю.

Она прошла к прилавку, положила папку, сняла перчатки — по одному пальцу, неторопливо — и положила их поверх папки. Потом посмотрела на Гортензию.

Гортензия, которая ещё минуту назад сидела на прилавке, рядом с сыром, оказалась на третьей сверху полке, в глубине, между двумя шляпными коробками. Я даже не заметила, когда она туда переместилась.

— Доброе утро, госпожа Гортензия, — сказала Дария.

— Доброе, — пискнула сорока. Не своим голосом. Совсем не своим.

Дария кивнула, будто отметила что-то в уме, и раскрыла папку.

— Давайте начнём с главного. Вы получили моё письмо.

— Получила.

— Прочитали.

— Да.

— Последовали инструкции.

— Я выносила мусор, — ответила я. — Не уверена, что это можно назвать следованием инструкции.

— Можно, — кивнула Дария. — Я сформулировала инструкцию достаточно широко. Вы взяли письмо в руку, открыли дверь и подумали о том, что вам нечего терять. Всё остальное — детали.

— А если бы я не подумала?

— Тогда вы бы вынесли мусор, — Дария перевернула страницу. — Это случается чаще, чем вы полагаете. Людям, как правило, есть что терять. Или им так кажется. Улица уважает их заблуждения. Приступим.

И мы приступили.

Я, как выяснилось, была единственной наследницей госпожи Агаты Лорис, двоюродной бабушки по материнской линии. Сестры моего деда, которого я никогда не знала. Агате было восемьдесят семь лет. Она умерла во сне, в своей постели наверху, в день осеннего равноденствия, около полудня, — и у меня мелькнула мысль, что я, наверное, сплю именно на той кровати. Мелькнула и ушла. Покойники меня не пугали; меня пугали живые, которые сидят на чужих наследствах.

В наследственную массу входили: дом номер семь по Улице Трёх Лун, четыре этажа, считая подвал и чердак; торговое помещение с оборудованием («прилавок дубовый — один, весы латунные — одни, касса механическая — одна»); жилые комнаты; содержимое лавки («неисчислимо», значилось в описи, и я впервые видела, чтобы нотариус написал в официальной бумаге слово «неисчислимо»); наличные средства в кассе — три кроны семь серебрушек и четыре медяка.

— Это много? — спросила я.

— Это примерно на две недели, если покупать хлеб и молоко, а у Марты брать в долг, — ответила Дария. — Агата не держала денег. Агата держала вещи.

— А обязательства?

Дария посмотрела на меня. Впервые за всё время в её взгляде что-то промелькнуло. Одобрение, кажется. Короткое, как вспышка фотоаппарата.

— Вы спрашиваете про обязательства, — улыбнулась она. — Хорошо. Наследники обычно спрашивают, сколько стоит дом.

— Сколько стоит дом, я пойму, когда пойму, где он стоит, — честно ответила я. — А вот за долги иногда сажают.

— Здесь не сажают, — сказала Дария. — Здесь отбирают имущество. Вот перечень.

Перечень был на отдельном листе, и я читала его медленно, слово за словом, потому что за восемь лет работы видела достаточно наследств, которые сначала выглядели как подарок, а потом как приговор.

Первое. Налог на недвижимость и торговлю в казну города Лавьер. Задолженность за шесть лет. Сумма — триста сорок крон.

— Триста сорок, — повторила я. — А сколько у вас стоит… Ну, к примеру, снять комнату?

— Приличная комната в приличном квартале — четыре кроны в месяц.

Я посчитала. Семь лет аренды. Ладно, почти семь.

— Агата не платила налоги шесть лет?

— Агата считала, что налоги на улицу, которой не существует, платить нелогично.

— А улицы не существует?

— С точки зрения Земельной управы города Лавьер — нет, — Дария сказала это ровно, будто сообщала, что сегодня вторник. — Улица Трёх Лун не значится в реестре улиц, кварталов и владений. Она не значится в нём двести одиннадцать лет. Однако Казначейство ведёт собственный реестр и исходит из того, что раз в доме семь торгуют, значит, дом семь существует, а раз он существует, то должен платить. Земельная управа и Казначейство не разговаривают друг с другом с прошлого царствования.

— То есть меня обязывают платить налог за дом на улице, которой официально нет.

— Именно.

— А зарегистрировать торговлю на этой улице я могу?

— Не можете. Для регистрации торговли нужен адрес. Адреса у вас нет.

— Но налог…

— Налог взимается по факту торговли, а не по адресу. Это разные ведомства, госпожа Соколова.

Я посмотрела на неё. Она посмотрела на меня. С верхней полки донёсся слабый звук — то ли Гортензия чихнула, то ли хихикнула.

— Хорошо, — ответила я. — Второе.

Второе было условием. Не завещательным, а городским, из какого-то древнего закона о наследовании торговых домов. Наследник, получающий торговое заведение, обязан вступить в права и подтвердить ведение дела — то есть погасить долги заведения и иметь на руках действующее торговое разрешение — до истечения срока, который в Лавьере исчисляли по лунам. Срок истекал в Ночь Чёрной Луны.

— Когда это?

— Через пятьдесят два дня.

— А если я не успею?

— Дом признают выморочным имуществом и выставят на городские торги, — Дария извлекла из папки ещё одну бумагу. — Относительно этого есть ещё кое-что, что вам следует знать. В Земельную управу уже подано прошение о покупке дома семь в случае его признания выморочным. От имени аукционного дома «Марро».

Я взяла бумагу. Плотная, хорошая, с тиснёным гербом — какая-то птица с весами в когтях. Текст был составлен грамотно, с нужными оборотами, с почтением к городским властям и с суммой, которую податель обязался внести «сверх оценочной стоимости, в знак уважения к памяти покойной владелицы и в целях сохранения исторического облика». Подпись — размашистая, уверенная: «А. Марро».

Я прочитала текст. Потом перечитала. Потом посмотрела на дату.

— Дария, — произнесла я. — Какое сегодня число?

— Седьмое число месяца листопада.

— А когда умерла Агата?

— В день равноденствия. Двадцать второго числа месяца вереска.

— Сколько дней в месяце вереска?

Дария не ответила сразу. Она смотрела на меня, и в её неподвижном лице снова было это короткое движение — вспышка.

— Тридцать, — ответила она.

— Тогда это прошение подано за два дня до её смерти, — я положила бумагу на прилавок и придвинула к ней, развернув датой. — Двадцатое вереска. Господин Марро просит продать ему выморочное имущество госпожи Лорис, пока госпожа Лорис ещё жива.

Тишина в лавке стала другой. Даже пылинки в солнечных полосах, кажется, замерли.

— Я обратила на это внимание, — кивнула Дария наконец. — Господин Марро в объяснительной записке указал, что это техническая ошибка его секретаря. Дата перепутана.

— Возможно, — ответила я. — Секретари ошибаются. А когда эта бумага поступила в управу?

Дария молча указала пальцем на штамп в углу. Входящий номер, дата. Двадцать первое вереска.

— Значит, секретарь ошибся датой, — задумчиво произнесла я. — А потом бумагу отнесли в управу на следующий день, но тоже до смерти. Это уже две ошибки. Две ошибки подряд — это не ошибка, Дария. Это привычка.

— Вы, — медленно сказала Дария. — Читаете документы.

— Я восемь лет читала документы, по которым вещь стоимостью в квартиру переходила из рук в руки. Если не читать, остаёшься без квартиры. Или без работы.

— Агата не читала, — произнесла Дария. Это прозвучало не как упрёк, а как констатация. — Агата говорила, что бумаги врут, а вещи — нет. Отчасти она была права.

— Отчасти, — согласилась я. — Вещи тоже врут. Просто дольше.

Мы посмотрели друг на друга. Кажется, это был первый момент, когда мы друг другу понравились. Ну, или хотя бы друг друга оценили.

— Третье, — сказала Дария, и голос у неё стал чуть мягче. Самую малость. — Правила лавки.

Правила были вписаны в первую страницу той огромной книги, что лежала на прилавке. Книга оказалась гроссбухом — учётной книгой, — с кожаным переплётом, с медными уголками, толщиной в два моих кулака. Первые страницы были плотные, желтоватые, и почерк на них менялся: сначала — летящий, старинный, с длинными хвостами у букв, потом — другой, потом — третий. Последние записи сделала, видимо, Агата: острый, торопливый почерк, тот же, что на некоторых бирках.