Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗
Я протянула руку и повернула ключик. Раз. Два. Три.
Пять нот вверх. Три вниз.
Спи, моя луна, спи, моё серебро.
Я пела. Тихо, почти шёпотом. На языке, который знала с рождения и забыла в пять лет, и вспомнила только сейчас.
Адриан на ступеньке не шевелился.
Гортензия на перилах закрыла глаза.
Наверху, на третьем этаже, в комнате с окном во двор, Мира тихо закрыла дверь. Я слышала. Но не остановилась.
Пусть дорога длинна, пусть темна, далека, — Я найду тебя, слышишь? Держи мою руку пока.
Глава 19. Что я стою
Проснулась я за прилавком.
Не в кровати под вышивкой про то, что было, что есть и что будет, а внизу, в кресле Агаты, с пледом на коленях, которого я туда не клала. Шея затекла так, будто ночью я держала на ней потолок. На прилавке стояла шкатулка, закрытая. Рядом лежала стопка писем, перевязанная голубой лентой. Бантик был завязан аккуратнее, чем умею я.
Плед был серый, шерстяной, в мелкую клетку. Из лавки. Значит, кто-то поднялся наверх, нашёл его в сундуке, спустился, укрыл меня и завязал ленту.
— Он ушёл в два, — сообщила Гортензия с перил. — Сидел на ступеньке до двух. Потом встал, укрыл, завязал, постоял. Я следила.
— Зачем постоял?
— Откуда я знаю, зачем фараоны стоят. Может, считал. Может, молился. Может, ноги затекли, — она почистила клюв о перила. — Бантик кривой.
— Бантик прямой.
— Бантик фараонский, — сказала Гортензия, как будто это всё объясняло.
Я осторожно потрогала ленту. Не узел — сама ткань. Ничего. Просто лента, просто голубая, немного выцветшая на сгибах. Вещи не обязаны всё время что-то рассказывать. Иногда они просто лежат и ждут, пока ты проснёшься.
Часы Тобиаса в углу пробили семь. Медленно, с достоинством, как пробивает только тот, кто сорок лет молчал и теперь наверстывает.
До Чёрной Луны оставался двадцать один день. Я посчитала это раньше, чем вспомнила, как меня зовут.
* * *
Наверху было тихо. Слишком тихо для дома, где живёт семнадцатилетняя девица, которая по утрам поёт, роняет ложки и спорит с сорокой о том, чья очередь выносить мусор.
Я поднялась на третий этаж. Дверь в мамину комнату — в комнату Миры, поправила я себя, в комнату Миры — была приоткрыта.
Мира сидела на кровати. Рядом стоял её мешок. Тот самый, с которым она пришла: брезентовый, с заплатой на боку и верёвкой вместо ремня. Мешок был завязан.
На подоконнике, где ещё вчера лежал её альбом с марками, было пусто. Луковицы синих цветов, которые она собиралась сажать весной, лежали в бумажном кульке на краю кровати. Тоже упакованные.
— Доброе утро.
— Доброе, — ответила Мира и не посмотрела на меня. — Я там кашу оставила. На плите. Она, правда, пригорела. Немножко. С одного боку.
— Мира.
— Я записала, сколько вы мне должны за эту неделю. И сколько я вам должна за обеды. Получается, что я вам должна. Восемь медяков. Я отдам. С первой почты.
— Мира, — повторила я. — Что это?
Она пожала плечами. Плечи у неё были острые, как у подростка, которого кормят недавно.
— Это ведь её комната, — ответила она в пол. — Вашей мамы. Я вчера слышала. Я не подслушивала, просто тут лестница, и всё слышно, и вы пели. И я подумала… — она наконец подняла голову. Глаза были сухие, но красные по краям. — Вы её только нашли. А тут я. На её кровати. С её окном. Это нечестно.
Я села рядом с ней. Кровать скрипнула. Мамина кровать. Узкая, с латунными шишечками на спинке, одну из которых кто-то когда-то пытался открутить и не докрутил.
«Это я, — подумала я. — Это я её откручивала. Мне было четыре, и я была уверена, что внутри конфета».
Откуда я это знала? Я не трогала шишечку. Я просто помнила. Обычной памятью, без всякого дара. Мне было четыре, мы приезжали сюда — нет. Не сюда. Не могли мы сюда приезжать. Это была другая кровать, на Лиговском, в бабушкиной квартире, и на ней тоже были латунные шишечки, и мама сказала: «Там нет конфеты, Верочка, там пустота, и в этой пустоте живёт эхо». И я кричала в шишечку, чтобы послушать эхо.
Мама выбрала здесь такую же кровать. Двадцать лет спала на кровати, похожей на ту, где её дочь кричала в шишечки.
Я сглотнула.
— Мира, ты знаешь, что я сделала с её вещами, когда мне было двенадцать?
Она покачала головой.
— Выбросила. Всё, что бабушка хранила. Платок, бусы, книжку со стихами, фотографию в рамке. Сложила в пакет и вынесла на помойку. Потому что решила, что она меня бросила, а я не собираюсь хранить вещи людей, которые меня бросили, — я смотрела на свои руки. — Бабушка потом полночи лазила по контейнерам. Нашла книжку. Остальное — нет.
Мира молчала.
— Я двадцать лет злилась на человека, который каждую ночь пытался ко мне вернуться. Если я сейчас выгоню из её комнаты девочку, которой некуда идти, она меня, по-моему, достанет даже оттуда, где она сейчас. И будет права.
— Вы меня не выгоняете, — упрямо возразила Мира. — Я сама.
— А я тебя не отпускаю, — я взяла кулёк с луковицами и переложила его обратно на подоконник. — Ты обещала посадить их весной. Мама бы хотела, чтобы под этим окном что-то росло. Она смотрела отсюда на арку двадцать лет. Пусть теперь кто-нибудь смотрит отсюда на цветы.
Мира шмыгнула носом. Громко. Совсем не изящно.
— Это временно, — сказала она дрожащим голосом.
— Конечно, — согласилась я. — Всё временно. Особенно у нас.
Она засмеялась сквозь слёзы, и я подумала, что этот звук очень подходит этой комнате. Наверное, мама так же смеялась. Марта говорила — громко. Мира смеялась громко.
Мешок мы развязывали вдвоём. Узел был затянут так, будто она собиралась тащить его до самого моря.
— Каша, кстати, пригорела не с одного боку, — призналась Мира, когда мы спускались. — Со всех.
— Значит, её надо отдать Гортензии. Она любит хрустящее.
— Я всё слышу! — крикнули снизу. — Я не ем горелое! Я старший оценщик, а не помойное ведро!
* * *
После завтрака, который в итоге приготовила Марта, — она пришла с корзинкой ровно тогда, когда мы стояли над кастрюлей с выражением, с каким стоят над разбитой вазой, — в лавку постучали трижды.
Я вздрогнула. Трижды стучали к Дарии. В лавку стучали как угодно, только не трижды.
На пороге стояла Корнелия Марро.
Без кареты. Без стального платья — на ней было тёмно-синее, простое, почти домашнее, если можно назвать домашним платье, на котором ни одна складка не позволяет себе лишнего. Лупа на цепочке была на месте. И в руках — увесистый свёрток в коричневой бумаге, перевязанный бечёвкой.
— Я не помешаю, — сказала она. Не вопросом. Утверждением, которое надеялось оказаться правдой.
— Входите.
Она вошла. Огляделась. Гортензия на перилах распушилась, как перед боем. Корнелия посмотрела на сороку, сорока посмотрела на Корнелию. Две профессионалки оценили друг друга и, кажется, пришли к выводу, что связываться не стоит.
— Мне сказали, — начала Корнелия и остановилась. Положила свёрток на прилавок. Подровняла, чтобы угол бумаги шёл параллельно краю. — Марта Брей сказала. В городе. Вчера. Что вам… что у вас были плохие дни.
— Марта Брей не сплетничает. Она обеспечивает информационный обмен.
— Я заметила, — уголок рта Корнелии дёрнулся. Почти улыбка. — Я не умею приносить суп. Пироги тоже не умею. Я подумала, что могу принести то, что умею.
Она развязала бечёвку. Под бумагой оказалась толстая книга в кожаном переплёте, потёртом на углах. На корешке вытиснено: «Реестр клейм и пробирных знаков Лавье. Полное собрание с древнейших времён. Том первый».
— У вас экзамен по клеймам через три месяца. Уже меньше. Это мой экземпляр. С пометками, — она открыла книгу, и я увидела поля, исписанные мелким, острым почерком. Стрелки, подчёркивания, восклицательные знаки. — Флери будет спрашивать по разделу четыре. Он всегда спрашивает по разделу четыре, потому что сам его составлял и считает, что никто его не читал. Он прав, никто не читал. Кроме меня.
