Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗

Мы разбирали коробку три часа.

Я раскладывала бумаги на стопки: доходы, расходы, материалы, ремонт, «неясное». Элиза сидела рядом и рассказывала про каждую бумажку. Про то, как три года назад починила госпоже Лефевр механического соловья, а госпожа Лефевр расплатилась тремя банками варенья, и это теперь доход или нет? Про то, как купила на рынке бронзовую трубку за медяк, а она оказалась старинным клапаном от городского водопровода, и пришёл человек из управы и забрал её обратно, и это теперь расход или нет? Про то, как её крышу второй раз прожгло, и кровельщик, господин Тибо, сказал, что в третий раз чинить не придёт, а придёт сразу хоронить.

— Варенье — доход. Натуральный. Его надо оценить.

— Как оценить варенье?

— Как всё. Сколько стоит такая банка на рынке?

— Вишнёвое — две серебрушки. Но у Лефевр варенье с косточками, она ленится их вынимать. С косточками — дешевле?

— С косточками — полторы, — решила я. — Записываем: доход в натуральной форме, три банки варенья вишнёвого с косточками, четыре серебрушки пять медяков.

Элиза смотрела на меня с благоговением.

— Ты страшная женщина.

— Я оценщик.

К пятому часу на прилавке лежали аккуратные стопки, перевязанные бечёвкой и подписанные. В «неясном» осталось семь бумажек. Одна из них была любовной запиской от некоего Ж., написанной на обороте счёта за медную проволоку, — «Твои руки пахнут машинным маслом, и это лучший запах на свете».

— Ж., — прочитала я.

— Не знаю никакого Ж., — сказала Элиза и покраснела до самых кудряшек. — Это вообще не налоговый документ. Отдай.

— Это счёт за медную проволоку. Это расход. Я обязана его учесть.

— Вера!

— Расход на материалы, — сказала я невозмутимо и положила записку в стопку. — Медная проволока, два мотка. Получено также: одно признание. Без оценки.

Элиза забрала записку, сунула за кружевной воротник и попыталась выглядеть так, будто ничего не произошло. У неё не получилось. Масляное пятно на щеке на фоне румянца смотрелось как клеймо на кольце.

— Жиль Барро, — сказала Гортензия с перил. — Кудрявый. В котелке. Приходил позавчера, пока ты спала, Элиза его видела в окно и уронила гаечный ключ.

— Предательница, — с чувством сказала Элиза сороке.

— Информационный обмен, — ответила Гортензия. — У Марты научилась.

Когда Элиза ушла, прижимая к груди коробку, теперь уже аккуратную, я посмотрела на прилавок, на пустое место, где только что громоздились бумаги, и вдруг поняла странное.

Мне было хорошо.

Три часа я не думала ни о Чёрной Луне, ни о Марро, ни о том, что ключ — это я. Я думала о варенье с косточками и о квитанции с дыркой. И у меня получалось. Не потому, что у меня дар. Без всякого дара. Просто потому, что я умею вот это: брать хаос и раскладывать его на стопки. Находить каждой бумажке её место и её цену.

Глеб любил говорить: «Соколова у нас — машина». Он имел в виду — удобная. Безотказная. Работает, пока не сломается, а потом можно заменить.

Но это не так. Я не машина. Я человек, который умеет кое-что очень хорошо. И это кое-что — моё. Его не отнимешь вместе с пропуском и местом у окна.

Я достала грифельную доску. Написала:

«Сегодня разобрала налоги Элизы. Варенье с косточками — доход в натуральной форме».

Ответ пришёл через минуту:

«Поздравляю. Это самое страшное, что я сегодня читал. А я читал протокол допроса Коля».

И ещё через минуту:

«Буду в девять. Как вы?»

Я долго смотрела на этот вопрос. «Как вы». Два слова. Мне не задавали этого вопроса так, чтобы ждать ответа, очень давно. Бабушка задавала. Потом бабушки не стало.

Я написала: «Лучше». Стёрла. Написала: «Не знаю». Стёрла.

Написала: «Приходите — расскажу».

* * *

Адриан пришёл в девять. С ковшиком.

Ковшик был его, медный, тот самый, в котором он варил свой яд с корнем огнецвета. Он принёс его в лавку, поставил на печной камень и сказал:

— Сегодня я варю вам. Не наоборот.

— Только не огнецвет.

— Без огнецвета, — пообещал он. — Я купил ваш. В бакалее у Пьера. Пьер сказал, что этот сорт берёт только одна сумасшедшая с улицы, которой нет, и то раз в месяц. Я сказал, что знаю эту сумасшедшую.

— Вы меня назвали сумасшедшей при бакалейщике?

— Нет, я сказал: «Это для госпожи Соколовой». Пьер сказал: «А, для сумасшедшей». Я не стал спорить. Это было бы подозрительно.

Он варил кофе с такой сосредоточенностью, с какой, наверное, снимал отпечатки пальцев. Отмерял ложкой. Помешивал. Снимал с огня ровно в тот момент, когда пена поднялась до края, — не секундой позже.

Кофе получился. Хороший кофе. Чуть крепче, чем варю я, и чуть горче.

— Вы умеете, — удивилась я.

— Я наблюдательный. Это профессиональное. Вы варите четыре минуты, снимаете дважды, сахар кладёте в чашку, а не в ковш. Я смотрел три недели.

— Три недели вы смотрели, как я варю кофе?

Он чуть смутился. Едва заметно — у Адриана Кальве смущение выглядело как лёгкий сбой в идеальном механизме. Пауза на полсекунды дольше, чем нужно.

— Не только кофе.

Мы сидели на ступеньках. Не за прилавком, как дознаватель и свидетельница, и не в креслах, как гости, — на лестнице, рядом, как сидят люди, которым некуда спешить. Гортензия демонстративно ушла наверх, громко сообщив, что у неё «дела под стропилами» и что «эти ваши посиделки её не касаются». Сверху доносилось шуршание. Она явно подслушивала.

— Вы спросили, как я.

— Спросил.

— Я весь день думала о том, сколько я стою.

Он повернулся ко мне. В свете лампового камня его лицо было жёлтым и тёплым, а глаза — тёмными.

— В каком смысле?

— В прямом. Я оценщик. Это то, что я умею. Я смотрю на вещь и говорю: вот её цена. А сегодня я прочитала, что я — ключ. Мама написала. «Ключ — это ты». И я поймала себя на том, что смотрю на себя как на лот. Происхождение, состояние, особые свойства, — я обхватила чашку двумя руками. — Марро предлагал мне пять тысяч крон. Тогда я подумала, что это оскорбление. Сегодня я подумала — а может, это просто рыночная цена? Дорога памяти стоит больше, чем пять тысяч. Значит, он ещё поскупился.

Адриан долго молчал.

— Мой отец, — сказал он наконец. — Делал шкафы. Я вам говорил. Шкафы, комоды, табуретки. Хорошие. Очень хорошие. Его шкафы до сих пор стоят в половине домов Лесного квартала. Он за всю жизнь не заработал столько, сколько мой отчим зарабатывает за год, сидя в Казначействе и подписывая бумаги.

Он повертел в руках чашку.

— Когда он умер, мать продала мастерскую за двадцать крон. Станок, инструменты, запас досок. Всё. Двадцать крон. Купил какой-то перекупщик и через неделю перепродал за шестьдесят. Мне было двенадцать, и я ничего не мог сделать, — он помолчал. — Я тогда думал: вот, значит, сколько стоил отец. Двадцать крон. Шестьдесят — если знать, кому продавать.

— Адриан…

— Я тридцать лет хожу с этой мыслью, — произнес он ровно. — Мне потребовалось очень много времени, чтобы понять, что двадцать крон стоил станок. А отец стоил — вот это, — он поднял левую руку, показал мне мозоль у основания большого пальца. Старую, твёрдую, от рубанка. — То, что он оставил в руках. То, что я помню, как держать стамеску. То, что я до сих пор, когда мне плохо, иду в подвал Управления и строгаю доски, хотя мне это никто не заказывал и никто не заплатит.

Он опустил руку.

— Вы не лот, Вера. Лот можно купить. Лот можно продать. Лот можно заменить другим лотом, если первый оказался подделкой, — он помолчал. — Вас нельзя заменить. Я проверял.

— Проверяли?

— Я дознаватель. Я всё проверяю, — он смотрел в чашку. — Три недели я пытался найти в вас что-то, что можно было бы объяснить. Подозреваемая. Свидетельница. Иностранка без документов. Наследница с сомнительными правами. Я честно пытался вас классифицировать. Не получилось. Вы не помещаетесь ни в одну графу.

Я не знала, что сказать. Совсем. Впервые за много лет у меня не было ответа — ни остроумного, ни колючего, ни делового.