Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗

Я смотрела на книгу. Потом на неё.

— Корнелия, это же ваш рабочий экземпляр.

— У меня есть второй, — она помолчала. — Нет, у меня нет второго. Но я его наизусть знаю. Мне он нужен меньше, чем вам.

Я провела пальцами по краю обложки. Не по коже — по бумаге, через край, осторожно. Но книга всё равно шепнула. Совсем слабо. Девочка лет двенадцати, в слишком строгом для своего возраста платье, сидит за огромным столом и выписывает клейма в тетрадь, высунув кончик языка. В комнате холодно. Никто не приходит. Девочка не поднимает головы до темноты.

Я убрала руку.

— Спасибо, — сказала я. И, подумав, добавила: — Флери, говорите, раздел четыре?

— Раздел четыре, подраздел «Именные клейма упразднённых мастерских», — Корнелия оживилась так, как оживляются люди, когда разговор наконец сворачивает на знакомую дорогу. — Он обожает спрашивать про мастерскую Дювиля, которая работала одиннадцать лет и выпустила в общей сложности сорок предметов. Тридцать девять из них сейчас в его личной коллекции.

— А сороковой?

— Сороковой был у моей бабушки, — Корнелия поджала губы. — Он предлагал за него неприлично много. Бабушка отказала из принципа. После её смерти отец продал. Флери до сих пор при встрече со мной вздыхает.

Я засмеялась. Корнелия посмотрела на меня удивлённо, будто не ожидала, что это смешно, и тоже чуть-чуть улыбнулась. По-настоящему.

Жилка у неё на шее билась ровно. Значит, не волновалась. Или научилась, что при мне можно не волноваться.

— Я ещё хотела сказать, — начала она, и жилка тут же сбилась с ритма. — Про вашу маму. Мне очень жаль. Я не знала. Когда я рассказывала вам в саду… я не знала, что она… что вы…

— Вы мне подарили её. Тогда, в саду. Гранат тёплый, рубин холодный. Вы мне первая её подарили. До писем. До Марты.

Корнелия опустила глаза.

— Она была добра ко мне, — произнесла она тихо. — В том доме мало кто был ко мне добр просто так. Отец — когда я хорошо выполняла работу. Мать — когда помнила, как меня зовут. А Ирэна — просто так. Я сидела в саду, она садилась рядом и рассказывала про камни. Ни о чём меня не спрашивала. Никогда ничего от меня не хотела.

Она замолчала. Я видела, что она хочет сказать ещё что-то, и видела, как она решает этого не говорить.

— Мне пора, — сказала Корнелия и поднялась. — У нас торги в два. Опять фальшивые табакерки. В этом сезоне все подделывают табакерки, как будто сговорились.

У двери она остановилась.

— Вера. Если вам когда-нибудь понадобится… — она не закончила. Махнула рукой, как отрезала. — Раздел четыре. Не забудьте.

Дверь закрылась. Колокольчик звякнул.

— Сухая, — вынесла вердикт Гортензия. — Как прошлогодний орех. Но с ядром.

Это было самое большое одобрение, которое я слышала от сороки в адрес живого человека.

* * *

Остаток утра я провела с письмами.

Не перечитывала — нет, перечитать все двадцать подряд я бы не смогла. Я раскладывала их по прилавку, как раскладывала когда-то лоты перед аукционом: по датам, по состоянию бумаги, по чернилам. Профессиональная привычка. Руки знают, что делать, когда голова не знает.

Первые письма были на хорошей бумаге, плотной, сливочного цвета. Чернила — тёмно-синие, свежие. Почерк ровный.

К десятому году бумага стала тоньше. Чернила — дешевле, с рыжиной. Почерк поплыл: буквы заваливались вправо, как будто мама торопилась, или уставала, или писала ночью при плохом свете.

Последние три письма были написаны на обрывках. Одно — на обороте счёта из чайной «Половинка луны». Марта, наверное, даже не знала.

Я сложила их обратно. По порядку. Завязала ленту — не так аккуратно, как Адриан. Ну и пусть.

И только тогда позволила себе подумать о том, о чём думать не хотелось.

«Ключ — это ты».

Мама писала это как утешение. Как подарок. «Ты особенная, Верочка, ты та, кто помнит». А я, оценщик с одиннадцатилетним стажем, читала это как пункт в описи. Предмет: Соколова Вера Андреевна. Происхождение: Лавье, род Лорис. Особые свойства: открывает дорогу памяти. Состояние: удовлетворительное, следы износа. Рыночная стоимость: …

Какая у меня рыночная стоимость?

Глеб когда-то оценил меня в двенадцать процентов от продажи, оклад и место у окна. Потом — в одно яйцо, лот сорок семь. Когда понадобилось кого-то уволить, меня оказалось дешевле уволить, чем разбираться.

Марро оценил меня в пять тысяч крон, должность и квартиру.

Мама — в двадцать лет у запертой двери.

Агата — в лавку, дом и сорок дней на то, чтобы доказать, что я её стою.

Я встала и прошлась вдоль полок. Остановилась у стеллажа с бирками «Забыто… Ждёт». Перчатка. Футляр от очков. Деревянная ложка с вырезанным на ручке зайцем. Каждая из этих вещей чего-то стоила тому, кто её забыл. И почти ничего — всем остальным.

Это и есть самое трудное в нашей профессии. Цена вещи не в вещи. Цена вещи — в том, кто её держит. Я это знала всегда. Я это говорила стажёрам. «Не путайте цену и стоимость. Стоимость — это сколько заплатят. Цена — это сколько человек отдаст, чтобы её не потерять».

Правило второе Агаты: «Цена — то, что человек готов отдать».

Я никогда не применяла это правило к себе.

— Ты опять думаешь лицом, — заметила Гортензия.

— Что?

— Лицом. Ты думаешь лицом. У тебя всё на лице написано, как на бирке. Агата тоже так думала. Сидела вот тут и думала лицом, а я ей говорила: «Агата, у тебя морщины от этого будут». А она говорила: «У меня уже есть», — сорока перепрыгнула на прилавок, поближе. — О чём думаешь?

— О том, сколько я стою.

Гортензия наклонила голову. Чёрный глаз блеснул.

— Пуговицу.

— Что?

— Ты стоишь пуговицу. На мой выбор. Ты мне её должна. Пока не отдашь — ты стоишь ровно пуговицу, а после — будешь стоить ноль, потому что мы будем в расчёте, — она подумала. — Это шутка. Агата бы засмеялась.

Я засмеялась. Не потому, что смешно. Потому что Агата бы засмеялась.

— Я не умею утешать, — мрачно сказала Гортензия, глядя в сторону. — Это не моя специализация. Моя специализация — блестящее.

— У тебя отлично получается.

— Не ври старшему оценщику.

* * *

После обеда пришла Элиза. С коробкой.

Коробка была большая, из-под чего-то механического, с надписью «Не кантовать» на трёх языках, два из которых, по-моему, Элиза придумала сама. Коробка была набита бумагами. Бумаги были набиты в коробку так, как набивают перьями подушку: плотно, без системы и с явным расчётом никогда больше туда не заглядывать.

— Ты обещала, — сказала Элиза и поставила коробку на прилавок. Прилавок крякнул. — Декларации. Ты сказала, что разберёшься. Я пришла, пока ты не передумала.

— Я не передумаю.

— Все так говорят. Мой прошлый счетовод тоже говорил. А потом увидел коробку и уехал к сестре в провинцию. Навсегда, — Элиза плюхнулась на табуретку, ту самую, починенную. Табуретка не шелохнулась. Элиза посмотрела на неё с профессиональным интересом. — Ого. Кто чинил?

— Адриан.

— Фараон чинил табуретку? — Элиза восхищённо присвистнула. — Ну всё, Вера. Это серьёзно. Мне Сюзанна рассказывала, что ей мама говорила.

— Вся улица знает, что Сюзанне говорила мама.

— Вся улица знает всё, — согласилась Элиза. — Это же наша улица.

Я открыла коробку.

Вы когда-нибудь разбирали архив человека, который изобретает самовзрывающиеся чайники? Я — теперь да.

Квитанции. Десятки квитанций, на клочках разного размера, исписанные то карандашом, то чернилами, то, судя по всему, углём. Некоторые были в масляных пятнах. Одна обуглена по краю. Одна — я поднесла её к свету — прожжена насквозь в форме идеального круга.

— Это за что? — спросила я, показывая на дырку.

— А, это, — Элиза наклонилась. — Это квитанция за ремонт крыши. Её прожгло во время испытаний. Сама квитанция в порядке, просто в ней теперь дырка. Налоговая принимает квитанции с дырками?

— Понятия не имею, — честно призналась я. — Но выясним.