Лавка забытых вещей - Яровая Василиса (книги бесплатно без регистрации полные TXT, FB2) 📗

Я пробую каждую ночь».

Пятнадцатое:

«Тебе двадцать. Ты взрослая. Ты, наверное, учишься. Чему? Я так хочу знать. Ты была такая любопытная. Ты всё трогала. Однажды, тебе было четыре, я потеряла серьгу в песочнице. Мы искали полчаса. А потом ты взяла мою перчатку — просто взяла в руки, — постояла, закрыв глаза, и пошла прямо к тому месту. И выкопала серьгу. Я тогда засмеялась и сказала: «Ну ты моя ищейка». А потом пришла домой и плакала. Потому что поняла.

У тебя есть дар, Вера. Тот, которого нет у меня. Ты помнишь вещи. Ты — та, кто помнит.

Значит, ключ — это не шкатулка. Шкатулка — только замок. Ключ — это ты.

Я пробую каждую ночь. Но я теперь знаю, что у меня не получится. Это не моя дверь. Это твоя».

Двадцатое было последним. Почерк в нём был другой — неровный, слабый, с пропусками букв, будто писала очень усталая рука.

«Вера.

Мне плохо. Врач говорит — сердце. Агата говорит — тоска. Марта говорит — пироги, но это она шутит, чтобы я не плакала.

Я отдаю шкатулку Ливии. Не Агате. Агата сказала, что, если шкатулка останется в лавке, Марро до неё доберётся, когда Агаты не станет. А у Ливии — не доберётся, потому что она его жена и он к её вещам не прикасается. Он её любит. Это единственное, в чём я ему верю. Ливия обещала: если когда-нибудь ты придёшь — она отдаст. Она сказала: «Ирэна, я никогда не забуду». Я ей верю.

Если ты читаешь это — значит, ты пришла. Значит, ты дома. Дом — это ведь там, где тебя ждали? Тебя здесь ждали, Вера. Двадцать лет. Каждую ночь.

Прости меня. За то, что ушла. За то, что не вернулась. За то, что ты выросла без меня. За каждый день рождения, на который меня не было. За каждую ночь, когда тебе было страшно, а меня не было рядом. Прости.

И не прощай, если не можешь. Это тоже правильно.

Только знай. Я не уходила от тебя. Ни одного дня. Ни одной минуты. Я была здесь, у этой двери, и держала тебя за руку. Как обещала.

Держи мою руку пока.

Мама».

* * *

Я дочитала последнее письмо в начале одиннадцатого.

Марта сидела на ступеньке. Мира рядом с ней. Обе молчали. У Марты по щекам текли слёзы — беззвучно, ровно, она даже не вытирала их. Мира смотрела в пол.

Гортензия сидела на перилах. Смотрела на меня.

— Гортензия, — сказала я. Голос был сиплый, сорванный. — Ты смеялась над ней. Что она пуговицу найти не может.

Сорока долго молчала. Потом слетела с перил. Приземлилась на прилавок рядом со шкатулкой. Посмотрела на неё. На меня.

— Смеялась, — ответила она. Тихо. Без театральности. Без придыхания. — Она каждый раз теряла пуговицы. На всех платьях. Я их находила и приносила. Она говорила: «Спасибо, Гортензия, ты лучше меня». А я говорила: «Конечно, лучше, у меня же клюв». И мы смеялись. Обе. Каждый раз, — она помолчала. — Двадцать лет я ей пуговицы носила. А она каждую ночь ходила к подвалу. И ни разу не попросила меня помочь. Ни разу. Говорила: «Это не твоё, Гортензия. Это моё».

Сорока опустила голову. Перья на загривке поникли.

— Я скучаю по ней. Ты знаешь? Восемь лет. Я каждый день скучаю. Никто больше не теряет пуговиц.

Я протянула руку. Медленно. Как Адриан к лошадке.

Гортензия не отодвинулась.

Я погладила её. По голове. По спине. По перьям — гладким, тёплым, чёрно-зелёным, отливающим синим, как бензиновое пятно в луже. Первый раз за всё время.

Гортензия закрыла глаза.

* * *

Вечером Марта заговорила.

Не сразу. Сначала она ушла к себе — открыть чайную, «а то люди придут, а там закрыто, подумают, что я померла». Вернулась в шесть, с ужином. Поставила поднос. Посмотрела на меня. На шкатулку, стоявшую на прилавке, — закрытую, молчащую. На пачку писем, перевязанную голубой лентой.

— Теперь можно, — сказала она.

— Что можно?

— Теперь можно говорить, — Марта села на табуретку. Сняла очки. Протёрла. Надела. — Теперь у тебя есть твоя Ирэна. Её собственная. Из её собственных слов. Теперь, если я расскажу тебе свою, — это будет просто рассказ. Не замена.

Я молчала.

— Она смеялась громко, — сказала Марта. — Запрокидывала голову и хохотала так, что у меня чашки на крючках звенели. Тобиас говорил — как колокольчик. Я говорила — как гусыня. Она смеялась ещё громче.

— Она пекла ужасные пироги, — произнесла Марта. — Ужасные. Каждый раз пересушивала. Я ей сто раз говорила — меньше огня, больше терпения. Она не слушала. Она никогда не умела ждать. Всё быстрее, быстрее. А потом стояла над пирогом и говорила: «Ну почему опять?»

— Она сидела у меня в чайной каждый вечер, — добавила Марта. — За тем самым столиком у окна. Где ты в первую ночь суп ела. Пила чай с чабрецом и смотрела на улицу. На арку. Я спрашивала — кого ждёшь? Она говорила — никого. Я знала, кого.

Марта замолчала. Посмотрела на шкатулку.

— Ты на неё похожа. Я сразу увидела. В первую ночь. Когда ты стояла на пороге в тапочках, с мусором в руке и мокрыми волосами. Я посмотрела на тебя — и у меня чашка в руке чуть не лопнула. Ты так же голову наклоняешь, когда слушаешь. Так же хмуришься. У тебя её руки, Вера. Её пальцы, — Марта протянула руку через прилавок и взяла мою ладонь. Повернула её к свету. — Вот. Длинные, тонкие, с косточками. Она этими пальцами пуговицы теряла. А ты — вещи находишь.

Я смотрела на свою ладонь в Мартиной руке. На свои пальцы.

Её пальцы.

— Почему вы сказали мне в первую ночь, что это не ваш разговор? — спросила я.

— Потому что я бы рассказала тебе про женщину, которая пекла ужасные пироги, громко смеялась и каждый вечер смотрела на арку. И ты бы решила, что она тебя не любила. Что она здесь жила, смеялась, пила чай, пекла пироги — а про тебя забыла. Это была бы моя Ирэна. А ты бы на неё злилась ещё сильнее, — она сжала мою руку. — А теперь у тебя есть её письма. Двадцать штук. И ты знаешь, что каждую ночь, после чая у меня, она шла к той двери. Теперь ты можешь слушать про пироги. И не злиться.

Я не ответила. Я не могла.

Марта встала. Поправила фартук.

— Ешь. Суп. С фрикадельками. Она их любила.

И ушла.

* * *

Адриан пришёл в девять. Как обещал.

Он сел на нижнюю ступеньку лестницы. Я сидела за прилавком, со шкатулкой. Мы не разговаривали. Долго.

Потом я рассказала ему про письма. Про то, что ключ — не шкатулка. Шкатулка — замок. Ключ — та, кто помнит.

Он слушал. Не перебивая. Не записывая. Блокнот лежал у него в кармане, я видела уголок, — но он его не достал.

Когда я закончила, он долго молчал.

— Вера, — сказал он наконец. — Если ключ — это вы.

— Да.

— И Марро это знает.

— Мама написала ему «нет» двадцать лет назад. Он не знает, что ключ — это я. Он думает — шкатулка. Или зеркало, — я посмотрела на шкатулку. — Он даже не знает, что шкатулка была у его жены. Восемь лет. В её спальне. Он к её вещам не прикасается. Мама была права.

— А Корнелия?

Я замерла.

«Она всегда приходила со шкатулкой. Маленькой, деревянной, с перламутром. Ставила её на стол и не открывала».

— Корнелия помнит шкатулку, — ответила я медленно. — Она мне рассказала. В саду. Она не знает, что это ключ. Но она помнит, что мама всегда приходила с ней.

Адриан ничего не сказал. Но лицо у него стало таким, каким я видела его над рисунками в папке. Каменным.

— Если он спросит Корнелию… — начала я.

— Он спросит, — перебил Адриан. — Рано или поздно. Он умный человек. Он поймёт, что шкатулка, которую Ирэна носила с собой двадцать лет, — это не просто шкатулка.

Мы посмотрели друг на друга.

— До Чёрной Луны, — произнесла я. — Двадцать один день.

— Двадцать один, — согласился он.

Шкатулка на прилавке стояла закрытой. Перламутровые луны тускло переливались в свете лампы. Внутри, под крышкой, на тонком латунном стерженьке, ждала маленькая странница с фонарём. А рядом с ней, на выцветшей фотографии с белой зубчатой каймой, темноволосая женщина смотрела на смеющуюся девочку в шапке с помпоном.

Так, как никто больше на меня не смотрел.