Уйти нельзя. Он под запретом (СИ) - Вайзерманн Аделия (книги полностью .txt, .fb2) 📗

— Я и не смеюсь, — сказала я. — Просто пытаюсь не сойти с ума.

Он сунул планшет в карман. Пошёл по коридору. Быстро, почти бегом. Я — за ним.

Мы свернули в общий зал.

И я замерла.

Экраны не работали. Мониторы погасли — их черные поверхности отражали красный свет аварийных ламп, как зеркала в комнате страха. Камеры не мигали — их красные огоньки погасли все, до одного. Впервые за всё время я не чувствовала на себе их взглядов.

Участники сидели на своих местах, но не двигались. Застыли в тех позах, в которых их застал сбой. Участник 009 — согнувшись, положив голову на сложенные руки. Участник 012 — выпрямившись, глядя в одну точку пустыми глазами.

Координаторы стояли у стен, глядя в одну точку. Руки — вдоль тела. Лица — без единой эмоции. Как солдатики в серых мундирах, у которых вынули батарейки.

Наблюдатели за стеклом — как манекены в витрине. Застыли с планшетами в руках, с открытыми ртами, с недописанными отчетами.

— Они живы? — спросила я. Голос прозвучал глухо, неестественно громко в этом мёртвом пространстве.

— Да, — он подошел к участнику 009. Помахал рукой перед лицом. Ноль реакции. Потом щелкнул пальцами у самого уха. Ничего. — Но не здесь. Их тела здесь. А сознание — в системе.

— Где они? — спросила я.

— В системе, — он повернулся ко мне. — А система умерла.

— Как — умерла? — спросила я.

— Сбой, — он провёл рукой по лицу. Устало. Почти отчаянно. — Глобальный. Данные не идут. Маршруты сломаны. Участники зависли. Координаторы отключились. Наблюдатели ослепли.

— А мы? — спросила я.

— Мы — вне системы, — он посмотрел на меня. — Временно. Пока она не перезагрузится.

— И что мы будем делать? — спросила я.

— Ждать, — сказал он. — И не трогать ничего.

— Почему? — спросила я.

— Потому что если система зафиксирует вмешательство, когда проснётся... — он замолчал. Не договорил.

— Что? — спросила я.

— Нас деактивируют, — он сказал это ровно, без эмоций. Как констатацию факта. Как приговор, который уже зачитали, но ещё не привели в исполнение. — Обоих.

Я села на пол. Прислонилась спиной к холодной стене — такой холодной, что даже через кофту я чувствовала, как она вытягивает тепло. Закрыла глаза.

— Это конец, да? — спросила я.

— Не знаю, — он сел рядом. Не близко. На расстоянии вытянутой руки. — Может, да. Может, нет.

— Ты всегда такой оптимист? — спросила я.

— Я всегда честен, — он посмотрел на потолок, где мигали красные лампы. — Система никогда не падала целиком. Даже на тестах. Даже в самых жёстких симуляциях. Это впервые.

— А сейчас? — спросила я.

— Сейчас, — он помолчал. Я слышала, как он дышит — тяжело, как после бега, — она падает. И я не знаю почему.

— Может, из-за нас? — спросила я.

Он повернул голову. Посмотрел на меня. Долго. Не отводя глаз.

— Может, — сказал он. — А может, из-за 002.

— Что он сделал? — спросила я.

— Не знаю, — он провёл пальцем по полу, чертя невидимые линии. — Но он единственный, у кого есть доступ к ядру. Если кто-то и мог сломать систему на таком уровне... то только он.

— Зачем ему это? — спросила я.

— Чтобы поймать нас, — он усмехнулся. Горько. Почти больно. — Чтобы мы сделали ошибку. Пока никто не смотрит. Пока камеры не работают. Пока система не фиксирует.

— А кто смотрит сейчас? — спросила я.

— Никто, — он посмотрел на камеры. Чёрные, пустые, мёртвые. Их красные огоньки погасли. — Впервые за всё время — никто.

Я повернулась к нему. Колено коснулось его бедра. Он не отодвинулся.

— Это наш шанс, — сказала я.

— Какой? — спросил он.

— Уйти, — я посмотрела на дверь в конце зала. Ту самую, через которую мы входили каждый день. Которая вела к выходу. К свободе. К жизни без системы. — Пока система не проснулась.

— Куда? — спросил он.

— Не знаю, — я пожала плечами. — Но подальше отсюда.

— Анна, — он взял меня за руку. Сжал. Не больно. Спокойно. Но я чувствовала, как дрожат его пальцы. — Если мы уйдём сейчас, нас найдут. Через час. Через день. Через неделю. Система не прощает побегов. Она найдет нас, где бы мы ни были. Сотрёт память. Деактивирует. Сделает с нами то же, что с участником 007.

— А если мы не уйдем? — спросила я.

— Тогда, — он посмотрел на участников, застывших как статуи, на координаторов, окаменевших у стен, — мы будем ждать. И, возможно, умрём здесь.

— Умрем? — спросила я.

— Деактивация, — он кивнул. — Это не увольнение. Это... конец. Тебя стирают. Из системы. Из памяти. Из жизни. Как будто тебя никогда не существовало.

— А тебя? — спросила я.

— Меня — тоже, — он отпустил мою руку. — Мы — соучастники. Система не различает. Для неё мы — одна ошибка. Одна аномалия. Одна проблема, которую нужно решить.

— Это нечестно, — сказала я.

Глава 19. Ночь без сценария

Система восстановилась, но работать не спешила.

Экраны горели — ровным, холодным, синим светом. Камеры мигали — их красные огоньки зажигались и гасли в каком-то новом, незнакомом ритме. Но механический голос молчал. Ни «доброе утро», ни «ваш маршрут изменён», ни привычного «нарушение зафиксировано».

Тишина.

Координаторы не двигались — застыли у стен, как солдатики в серых мундирах, у которых вынули батарейки. Участники сидели с пустыми глазами — смотрели в одну точку, не моргая, не дыша, не существуя. Наблюдатели за стеклом застыли, как рыбы в аквариуме — с открытыми ртами, с поднятыми планшетами, с недописанными отчетами.

— Что происходит? — спросила я. Голос прозвучал глухо, неестественно громко в этом мёртвом пространстве.

— Система в режиме ожидания, — ответил Эйдан. — Она перезагрузилась, но не запустила протоколы.

— Это плохо? — спросила я.

— Не знаю, — он посмотрел на потолок, где аварийные лампы мигали красным — как пульс умирающего человека. — Такого никогда не было.

— Может, она умерла окончательно? — спросила я.

— Система не умирает, — он покачал головой. — Она засыпает. И просыпается. Всегда. Это как дыхание — вдох, выдох, вдох, выдох. Даже когда кажется, что она остановилась — она просто набирает силы.

— А сейчас? — спросила я.

— Сейчас, — он взял меня за руку. Пальцы были холодными, сухими, но я чувствовала, как дрожит его рука. — Она спит. И неизвестно, когда проснётся.

— И что мы будем делать? — спросила я.

— Ждать, — сказал он. — Но не здесь.

Он потянул меня за собой. Мы прошли через общий зал, мимо застывших участников — участник 009 согнувшись, положив голову на сложенные руки; участник 012 выпрямившись, глядя в пустоту; мимо окаменевших координаторов — они стояли так ровно, что казалось, их поставили на подставки.

Зашли в коридор. Свернули в дверь, которую я раньше не замечала — маленькую, незаметную, сливающуюся со стеной.

— Что это? — спросила я.

— Комната отдыха кураторов, — он открыл дверь. — Здесь нет камер.

Я замерла на пороге.

Комната была маленькой — не больше моей кухни. Диван — потрепанный, но уютный, с подушками, которые помнили тепло чьих-то тел. Стол — деревянный, с царапинами на столешнице. Два стула — не такие, как в зале, металлические и холодные, а обычные, человеческие.

Окно — забранное решеткой, за которой виднелась стена соседнего здания. Через решётку пробивался слабый свет — настоящий, дневной, не люминесцентный.

И тишина. Абсолютная. Без гула вентиляции, без шагов, без механического голоса, без камер.

— Ты уверен, что здесь нет камер? — спросила я.

— Да, — он вошёл первым. — Это единственное место в системе, где можно... побыть собой.

— А ты часто здесь бываешь? — спросила я, переступая порог.

— Когда не могу спать, — он сел на диван. — Когда думаю о тебе.

Я закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Дерево было теплым — не холодным, как всё в этом месте.

— Думаешь обо мне? — спросила я.

— Постоянно, — он посмотрел на меня. Устало. Почему-то — виновато. — С первой недели. Когда ты сказала, что я жуткий человек.