Уйти нельзя. Он под запретом (СИ) - Вайзерманн Аделия (книги полностью .txt, .fb2) 📗

— Да, — сказал он.

— И позволил?

— Я не мог остановить, — он коснулся стекла ладонью. Пальцы были холодными, бледными. — Я больше не управляю. Только наблюдаю.

— Как все они, — я кивнула на наблюдателей за стеклом, которые листали планшеты, не поднимая голов.

— Как все, — он опустил руку. — Кроме тебя.

Я отошла от стекла. Посмотрела на дверь, в которую уволокли 009. На свой стол. На экран с вопросом: «Вы готовы покинуть проект добровольно?»

— Я ухожу, — сказала я.

Тишина.

Такая густая, что я слышала собственное сердце. Слышала, как за стеклом наблюдатели замерли. Как координаторы перестали дышать.

— Что? — его голос из динамика.

— Я ухожу, — повторила я. — Не потому, что боюсь деактивации. А потому, что не хочу стать им.

Глава 21. Ядро

Мы вышли в коридор, и он остановился.

Не потому, что испугался. Не потому, что передумал. А потому, что впереди было две двери. Левая — с надписью «Выход», выведенной чёрными буквами на белом пластике. Правая — с надписью «Уровень переработки», такой же чёткой, такой же безжалостной.

Две двери. Два пути. Две судьбы.

— Знаешь, куда ведёт левая? — спросил он. Голос был ровным, спокойным, но я слышала напряжение в каждой гласной.

— На свободу? — спросила я.

— В никуда, — он покачал головой. — За этой дверью — улица. Город. Жизнь, которую ты знала до системы. Кофе в автомате, звонки коллекторов, мамины таблетки, продавленный диван и Чеширский Кот, который улыбается. Но без памяти о системе.

— Сотрут воспоминания? — спросила я.

— Да, — он посмотрел на левую дверь. — Как у 007. Только он пошёл направо. Его деактивировали. А ты можешь пойти налево. Тебя не убьют. Тебя просто... сотрут.

— Сотрут, — повторила я. — Как ошибку в коде.

— Как переменную, которая решила выйти из эксперимента, — поправил он.

— А ты? — спросила я. — Ты пойдешь со мной?

Он молчал. Секунду. Две. Десять. Я слышала, как бьётся его сердце — сто сорок ударов в минуту, не меньше.

— Не могу, — сказал он. — Я — часть системы. Если я уйду, меня деактивируют. Не сотрут память. Не переведут на другой уровень. Деактивируют. Как ошибку.

— Ты не ошибка, — сказала я.

— Для системы — да, — он усмехнулся. Горько. Почти больно. — Я — куратор, который влюбился в переменную. Который нарушал протоколы. Который отключал запись. Который смотрел слишком долго. Это сбой. А сбои исправляют.

— Тогда не уходи, — я взяла его за руку. — Останься. Мы вместе что-нибудь придумаем.

— Есть ещё один вариант, — он посмотрел на правую дверь. — Уровень переработки.

— Там, где 007? — спросила я.

— Да, — он кивнул. — Но для нас — другой уровень. Не как для участников. Как для сотрудников.

— Что это значит? — спросила я.

— Мы остаёмся в системе, — он сжал мои пальцы. — Но не как куратор и переменная. Как равные. Наблюдатели. Часть механизма.

— Без права на личную жизнь? — спросила я.

— Без права на ошибку, — поправил он. — И без права друг на друга. Без касаний, без взглядов, без «почти-поцелуев». Без всего, что делает нас — нами.

— То есть мы будем рядом, но не вместе? — спросила я.

— Да, — он посмотрел мне в глаза. — Это хуже, чем деактивация. Потому что ты будешь видеть меня каждый день. Каждый день проходить мимо. Каждый день слышать мой голос в динамике. И не сможешь прикоснуться. Не сможешь спросить, как прошёл день. Не сможешь просто стоять рядом и молчать. И мы снова можем влюбиться… всё зациклится.

— А третий вариант? — спросила я.

— Третий, — он помолчал. Я слышала, как он дышит — тяжело, как после подъема тяжелых весов, — сломать систему.

— Ты говорил, это самоубийство, — сказала я.

— Да, — он кивнул. — Шанс — один к десяти. Если повезёт — выживем. Если нет — нас сотрут. Обоих. Как 007. Как ошибку. Как аномалию.

— Но если кто-то и сможет — то только ты, — сказал он.

— Почему я? — спросила я.

— Потому что ты — не сотрудник, не участник, не переменная, — он коснулся моего лица. Кончиками пальцев. Легко. Почти невесомо. — Ты — аномалия. А аномалии непредсказуемы. Даже для системы. Даже для 002. Даже для меня.

Я смотрела на него. На его руки, сжатые в кулаки, побелевшие костяшки. На его челюсть, стиснутую так, что желваки заходили под кожей. На его глаза — тёмные, глубокие, отчаянные. Такие, в которых можно утонуть.

— А ты? — спросила я. — Ты пойдёшь со мной?

— Куда? — спросил он.

— Ломать систему, — сказала я.

Он замер.

Всё тело — как будто его ударили током. Тот самый импульс, которым наказывают участников, только сейчас — без системы, без брелока, без координаторов. Только я. Мои слова. Мой шёпот.

Дыхание сбилось. Пальцы на моей руке задрожали.

— Ты серьёзно? — спросил он.

— Никогда не была серьёзнее, — я усмехнулась. — Я — переменная. Переменные не выбирают лёгких путей.

— Это не путь, — он покачал головой. — Это пропасть. Мы прыгнем — и неизвестно, есть ли там дно. И камни. И вода. Или просто пустота.

— А если нет дна? — спросила я.

— Тогда, — он выдохнул, — мы будем падать вечно.

— Вдвоём? — спросила я.

— Вдвоём, — он притянул меня к себе. — Если ты готова.

— Готова, — я обняла его. — Я давно готова. С того дня, как увидела тебя за стеклом.

— Ты не знала меня тогда, — сказал он.

— Знаю, — я подняла голову. — Но чувствовала. Что ты — не система. Что ты — человек. Который смотрит слишком долго. Который не отводит взгляд.

— Я и сейчас смотрю слишком долго, — он провёл большим пальцем по моей щеке. — И не могу остановиться.

— Не останавливайся, — я коснулась его губ. — Никогда.

Он поцеловал меня.

Не как в прошлый раз — осторожно, почти невесомо, на грани касания. А так, как будто хотел запомнить вкус. Навсегда. Как будто это был последний поцелуй в его жизни.

— Что теперь? — спросила я, когда мы отстранились.

— Теперь, — он посмотрел на две двери, — мы не пойдём ни туда, ни туда.

— А куда? — спросила я.

— Туда, где система нас не ждёт, — он взял меня за руку. — В ядро.

— Ядро? — переспросила я.

— Центр управления, — он кивнул на стену в конце коридора. — Там, где принимают решения. Где сидит 002. Где можно сломать всё. Где можно начать всё заново.

— Ты знаешь, как туда пройти? — спросила я.

— Знаю, — он усмехнулся. — Я же архитектор. Я строил эту систему. Каждый коридор. Каждый протокол. Каждое правило.

— И теперь хочешь её разрушить? — спросила я.

— Хочу, — он посмотрел на камеру, — чтобы она перестала управлять нами.

Мы пошли.

Не налево. Не направо.

Прямо. К стене.

— Там нет двери, — сказала я.

Глава 22. Финал

Коридор кончился дверью.

Не стеклянной — прозрачной, хрупкой, как ледяная корка на весенней луже, за которой всегда кто-то наблюдал, за которой всегда были глаза. Не пластиковой — дешёвой, временной, какой отделяют стройки от улицы, новостройки от пыльных дворов.

Стальной. Тяжёлой. Массивной.

Дверь, которую не открыть с ноги, как бы сильно ты ни била каблуком. Дверь, которую не выбить плечом, даже если разогнаться до предела. Дверь, которая помнит прикосновения сотен ладоней — тех, кто входил в ядро и тех, кто выходил уже не совсем живым.

С замком, который требовал сетчатки глаза и отпечатка пальца. Как в дешёвых фильмах про шпионов. Только здесь не было кинокамер и дублёров. Только мы, сталь и тишина, которая гудела в ушах, как раковина.

— Ядро, — сказал он, прикладывая ладонь к сканеру.

Пальцы не дрожали. Но я чувствовала, как напряжены его плечи — как струны, натянутые до предела, как провода перед грозой. Каждая мышца его тела говорила: «Мы на краю».

— Ты уверен, что хочешь туда зайти? — спросила я.

— Нет, — он посмотрел на камеру над дверью. Красный огонёк мигал в такт моему сердцу. — Но выбора нет.