Ешь, истребляй, люби (ЛП) - Кирк Ана Шоу (серия книг .txt, .fb2) 📗
— Ненавижу, — с огромным усилием выдавливаю я, — что у нас было всего восемьдесят четыре часа.
Рядом раздаётся влажный дрожащий вдох.
— Я люблю тебя с самого первого часа.
А затем — тьма.
Глава 19
Меня будит магия.
Потому что она взбешена.
На этот раз она просыпается не мягким движением и не тихим осознанным гулом. Она скребётся когтями, короткими раздражёнными импульсами устремляясь наружу в поисках того, что привыкла находить. Натыкается на пустоту — и всё равно продолжает тянуться, будто одного упрямства хватит, чтобы вернуть недостающую часть на место. Отсутствие ощущается давлением под рёбрами, словно затёкшая конечность, которая никак не желает просыпаться.
Я открываю глаза.
Несколько мгновений не понимаю, где нахожусь. Потолок взмывает выше, чем мне помнилось; его драпируют полупрозрачные белые ткани, которые мать настояла повесить ещё в моём детстве, — длинные полотнища тихо колышутся на ветру из распахнутых окон. Солнечный свет льётся сквозь них тёплыми золотыми лентами, рассеивается, смягчая очертания и делая всё вокруг нереальным. Умиротворённым до оскорбительности.
Потому что моя магия всё ещё ищет, всё ещё тянется — и всё ещё не находит его.
Я слишком резко сажусь, и движение отдаётся в не до конца заживших мышцах. Тело вспышками вспоминает бой: Бельведер ломает меня об асфальт, сила его магии вышибает воздух из лёгких, Джона падает рядом. Но сама боль где-то далеко, приглушённая восстановительной магией, которой наверняка воспользовалась моя семья.
Моя детская спальня. Я в своей детской спальне, в доме Магдангалов. Это открытие ощущается как предательство. Я тянусь к телефону на прикроватном столике и проверяю его, заранее зная, что ничего не найду.
Дверь открывается.
Входит мать — уже одетая, уже собранная, прямая и непоколебимая, какой была каждый день моей жизни. Алунсина Магдангал не выглядит женщиной, едва не потерявшей дочь. Она выглядит женщиной, победившей в войне.
— Ты проснулась, — говорит она.
Вопрос вырывается из меня:
— Где Джона?
Мать замирает.
— Кто?
Это слово бьёт под дых.
Я смотрю на неё.
— Джона.
Её лицо остаётся гладким и невозмутимым.
— Я не знаю никого с таким именем.
Пустота внутри моей магии расширяется. Пальцы впиваются в простыни.
— Полудемон. Он сражался с Бельведером. Был рядом со мной.
На её лице мелькает понимание — слабое, почти клиническое.
— Демон, — говорит она. Не Джона. Просто демон. — Понятия не имею. Но я хочу похвалить тебя, — продолжает мать, отбрасывая тему Джоны и рассуждая так, будто мы обсуждаем удачную учебную презентацию. — Твоё решение вступить в бой с Бельведером показало мужество, стойкость и подготовленность. Записи были исчерпывающими. Твои братья собрали молодое поколение Трибунала в точности по твоим указаниям.
— Что случилось после того, как я потеряла сознание? — перебиваю я.
— Бельведер был побеждён. — Эти слова ничуть меня не успокаивают. — Мы воспользовались значительной частью твоих наработок, — продолжает она. — Геометрией сдерживания и многослойными связывающими символами. Отец сразу узнал твои обозначения. Мы отправились готовить подкрепление.
Перед глазами вспыхивают картины: меловые линии на полу квартиры, приклеенные к паркету карты, часы, потраченные на уточнение путей эвакуации и коридоров для мирных жителей, пока Джона трудился рядом.
— Мои братья? — спрашиваю я.
— Они и остальные удерживали его столько, сколько смогли, — отвечает мать. — Едва справились. Из-за возраста Бельведера его оказалось чрезвычайно трудно дестабилизировать. Но когда прибыли главы пяти семей, мы всё закончили.
Закончили. Завершили. Решили. Всего лишь устранили досадную проблему.
— И я хочу поблагодарить тебя, — добавляет она; в её устах эти слова звучат чуждо.
Я резко вскидываю взгляд.
— За что?
— За готовность пожертвовать собой, — просто отвечает мать. — Благодаря твоим действиям Бельведера удалось сдержать. — Она делает паузу, словно выбирая наименее неприятный способ проявить настоящее сочувствие. — За то, что едва не погибла, — наконец произносит она, но слова будто застревают в горле, и мать натянуто поправляется: — Ради нас.
— Нет, — отвечаю я сразу и непреклонно. — Не ради вас.
Её лоб едва заметно морщится.
— Я сделала это ради своего демона.
Она отшатывается.
— Твоего демона?
— И его зовут Джона. Ему тебе тоже следовало бы сказать спасибо.
— Он был демоном, — выплёвывает она.
— Он есть… — Мою магию сводит судорогой.
Желваки на лице матери дёргаются.
— Что происходит, — тихо спрашивает она, — и почему ты говоришь об этом демоне так, будто…
— Потому что он есть, — огрызаюсь я. — И потому что ты меня не слушаешь. — Грудь тяжело вздымается, и мне приходится заставить себя вдохнуть. — Он задал мне вопрос, на который я не смогла ответить. Спросил, что делает моя магия.
Она нетерпеливо щурится.
— И я поняла, — продолжаю я, — что раньше меня никто об этом не спрашивал. Не по-настоящему. Мне лишь говорили, что она должна делать. — Я отбрасываю одеяло и встаю. Ноги дрожат, но держат.
Мать смотрит на меня с растущим неодобрением.
— Тебе нужно отдыхать.
— У меня есть дар, — вместо ответа говорю я.
Она замирает.
Я смотрю ей в глаза.
— Он проявился.
Между нами растягивается тишина.
— Когда? — спрашивает она.
Я сглатываю.
— Десять лет назад.
Выражение её лица меняется — едва заметно, но безошибочно.
— И ты только сейчас мне об этом говоришь?
— Потому что я не понимала его, — отвечаю я. — Думала, что это нерешительность. Даже слабость — из-за тебя. Думала, это означает, что я терплю поражение. — Я всё ещё чувствую, как его грудь сопротивлялась клинку. Всё ещё слышу, как голос Таши разбивается о мой круг. — Но это не так. Это проявление моего дара.
Взгляд матери обостряется.
— Я чувствую намерения демона, — говорю я. — Не его силу. Не возраст. Я чувствую, что он намерен сделать, и понимаю, хорошие у него намерения или дурные, хочет он помочь или навредить.
Она молчит.
— Габриэль тоже это чувствует, — тихо добавляю я.
Мать стискивает челюсть.
— Намерения не имеют значения.
— Нет, — отвечаю я, и голос не дрожит. — Имеют.
Она делает шаг вперёд.
— Маяри…
— Ты убивала демонов, которые не собирались никому вредить, — говорю я. — Семьи. Детей.
Обвинение повисает между нами — обнажённое, неопровержимое.
Её лицо превращается в непроницаемый щит.
— Ты слишком взволнована, — произносит она. — Ты ранена…
— Я права, — резко перебиваю её.
Эти слова удивляют нас обеих, но под кожей ровно и уверенно гудит магия.
— Джона не такой, как Бельведер, — говорю я. — Моя магия знает разницу. Я знаю разницу. И тебе следует благодарить его за то, что он помог победить Бельведера и защитить человечество.
Мать смотрит на меня так, будто пытается примирить воспитанную ею дочь с женщиной, которая стоит перед ней сейчас.
— Ты созовёшь Трибунал, — говорю я. — Ты мне должна. После моей… после нашей жертвы, — с презрением цежу я, — это меньшее, что ты можешь сделать.
— Трибунал не созывают без серьёзной причины.
— Это меняет всё, — говорю я. — Каждая семья истребителей должна узнать. Мы не просто чувствуем демонов. Мы можем читать их намерения. Можем выбирать. Джона сражался с Бельведером, защищал от него столовую. Он ум… — Горло сжимается, не позволяя договорить. — Разве этого недостаточно?
Её молчание затягивается.
Я не отвожу взгляда.
Наконец она склоняет голову.
— Я созову Трибунал, — уступает мать.
Облегчение обрушивается на меня — острое, но мимолётное.
