Вкус «изабеллы» - Муленко Александр (чтение книг .txt, .fb2) 📗
– Земля-кормилица иссохла от голода более, чем сын.
Батька знал, что Ваньке под силу выдержать испытание воинской службой.
– Отныне он мне защитник, а не я ему нянька! – сердито сказал старик.
Никто уже, казалось, не вспомнит про молодого Ивана.
Ни кустика, ни газончика не жалось ни к одному из строений, расположенных на территории областного военкомата. Сюда приезжали за будущими солдатами их покупатели со всей страны: пушкари, моряки, связисты, мотопехота, автобат. Свежее асфальтированное покрытие площади размякло от солнца. Торги проходили, несмотря на выходные. Словно животные в стаде, горе-призывники кучковались на главном плацу в оцеплении курсантов зенитного училища. Физически более крепкие зенитчики время от времени отодвигали полудохлую массу новобранцев то в одно, то в другое место на площади. Опустевший за ними асфальт поливали холодной водой из пожарной машины, разгоняя на время зной. Из громкоговорителя выкрикивали название или номер той или иной призывной команды, приглашая её людей для прохождения медицинского осмотра. Ближе к обеду радисты включили музыку. Играли марши далёких лет.
По ту сторону периметра военной управы возвышались душистые тополя. Их нижние ветки протянулись на запретную территорию, цепляясь за колючее ограждение забора. Деревья были в соку. Дрожали листочки. Набухшие серёжки раскрывались и отдавали ветру ватные семена. Пух носился над плацом, щекотал…
– Ты погляди на забор, – захихикали в округе.
На деревьях сидели девицы, которым отказали в свидании. У кого-то из них не было с собою паспортов, другие не успели заматереть, чтобы считаться родными, – не поменяли фамилии. Были и такие, которые познали близость с мужчинами в объёме, что иной женщине и в зрелом возрасте не приснится. Одни сидели на толстых ветках, болтая тонкими ногами, другие стояли на них, обнявши стволы, и выкрикивали в поиске знакомых парней их имена. Но поди увидь в большой толпе любимые лица. Поди различи их на деревьях в богатой зелени, глядя в сторону солнца. Услышишь ли ты, напрягаясь, под бравурные марши, о чём пекутся любимые люди? От места, где находились оцеплённые парни, и до забора было не близко.
Музыка перестала играть. Из громкоговорителя послышался зычный голос дежурного по части.
– Эй-й, за забором, кошёлки, а ну-ка быстро попрыгали наземь!
На мгновение стихло и вдруг:
– Козёл, – понеслось в ответ с деревьев чириканье девчонок.
Плац расхохотался.
– Ты погляди на концерт, – толкнул Ивана сосед.
Две обезбашенные подружки, стоя на ветках, задрали платья и повернулись задом к радиорубке.
Дежуривший по части вояка поспешил к забору, чтобы вразумить бесстыдниц, но в ответ полетели камни. Возвращаясь, он потирал ушибленные места, ругался. Перед открытой дверью командного пункта радиорубки вояка долго жестикулировал, показывая рукою в сторону пожарки.
– Марш славянки, – сказали из рубки.
Грянула музыка. К забору подъехала красная машина. Нарядчики раскатали рукава, включили насосы, пробуя на асфальте напористость струи, вылетающей из сопла. Когда давление воды поднялось, дежурный отобрал у солдата ствол и направил его на деревья. Первая, самая ближняя к нему, девчонка упала сразу, ломая ветки. Другие держались стойко, глотая воду. Офицер переводил свою пушку то на одно, то на другое, то на третье дерево, злорадно ругая людскую похоть во всех её проявлениях. Матерь божья стала блудницей, зачатье – порочным, оргазм – ненасытным. После второго куплета марша жертвы расстрела не выдержали напора холодной воды и покинули деревья. Но самые отчаянные ещё держались. Вода потрепала их летние платья, местами порвала их. Офицеру хотелось отомстить за брошенные в него камни особо, со вкусом, раздев последних упрямиц водою догола.
– Так им и надо! – кричали отовсюду его солдаты.
Плац улюлюкал. Дежурный повёл огонь по последнему оплоту сопротивления. Три беспокойные, самые стойкие девицы ещё находились наверху. Отрезая им пути к отступлению, лейтенант распластал поток, как стену: обрывались свежие листья, ломались ветки, леденило живое тело. Одна девица, обессилев, упала, вторая бросилась вниз сама. Третья стояла твёрдо, хватаясь за тополь, словно за брата. Среди листвы и шабаша она не выделялась, как прежние, не обзывала военных козлами, но, когда осталась одна на оборванном дереве, все взгляды с плаца сфокусировались на ней. Кротов её узнал – его Алёна. Она приехала к нему на свидание вместо родителей. Ни жена, ни сестра – без документов. Не пропустили.
Дежурный как будто угомонился. Он убрал водяную завесу, разрешая девчонке уйти, и водитель пожарной машины тоже махнул рукою: «Спускайся, – мол, – больше тебя не тронем». Алёна потянулась за авоськой, висевшей рядом на ветке. Из неё торчали наружу бутылки с водою и какая-то пища. Но кто-то крикнул: «Это – водка и закусон». Офицер поднял свою пушку. Авоська упала. Следом по мокрому тополю сползла Алёна, оставляя на свежих сломанных сучьях обрывки летнего платья. Исподлобья, стыдливо, Иван провожал свою подружку глазами, прислушиваясь к усмешкам окружающих людей.
На этой высокой ноте порядок восстановился, радио смолкло. Пожарные возвратились на плац и приступили к работе. Оцепление вздрогнуло. Ведомые им, салаги покатилась на новое место. Парило лето.
– Как он ловко их раздел, – зубоскалили толкачи.
– Концерт. Это был настоящий концерт.
– Разве это концерт?
Видавшие более курсанты делились нажитым опытом. Иван услышал, как один командир отделения будущих зенитчиков, то ли сержант, то ли ефрейтор, рассказывал своим подчинённым салажатам о том, как зимой одну из таких шлюх приморозили к дереву.
– Наши пожарные вынимали её из шубы прямо с веток, стоя на длинной лестнице машины. Скурвилась, стерва…
Он итожил громко, со знанием дела. Кротову стало обидно за бессилие чем-то ответить на это оскорбление женщин. Кинуться на сержанта он не мог и, скрывая клокотание в горле, глотал обиду. Прошло немало лет, прежде чем Алёна рассказала ему о разбитых бутылках, о том, как упала на их осколки: в разорванном платье, мокрая, в слезах, в крови. Как дожидалась ночи, спрятавшись в кустах, облизывая раненые руки. Как добиралась почти раздетая на окраину города к тётушке. И боялась огласки…
– Я видел тебя на дереве, – признался Иван Иванович. – Обрывки твоей одежды висели, как осенние листья…
– Я ожидала тебя четыре года. И дождалась.
Протокольное было время, как, впрочем, и ныне. Когда он уволился в запас и вернулся домой, его сволочили по всей округе на все лады. Какая-то сварливая сотрудница из городского военкомата, прочитавшая его служебное дело, писала на предприятия письма, где просила учесть при приёме на работу его армейское прошлое. Так, должно быть, предписывали инструкции тех советских лет. Она гремела правдой, докладывая повсюду, что Кротов – алкоголик, угробивший машину. Ему зачитали одно из писем в автотранспортном предприятии, куда он было ткнулся после дисбата, и дали от ворот поворот. Иван затаил обиду на государство. Он стал шабашником и построил жизнь на левых доходах, где преуспел. Даже в самые трудные годы Кротов был при деньгах, а не на митингах. Там околачивались слюнтяи-бюджетники – те из них, чья подпись на бумаге не стоила ломаного гроша.
Рассказ тринадцатый. Хлебозавод
Алёна работала в пекарне технологом. Когда хлебозавод оказался на грани искусственного банкротства, два его цеха остановились. Персонал отправили в отпуска без содержания на службе и однажды известили, что собственники решили закрыть непродуктивное производство и уволить лишние рты. У Алёны случился сердечный приступ. Кротов отвёз её в приёмный покой городской больницы, где женщина отлежала месяц.
