Вкус «изабеллы» - Муленко Александр (чтение книг .txt, .fb2) 📗
– Ты правильно сделал. Я же тебя не виню, что ты опоздал. Это были подростки. Они жестоки.
– Где экскаватор, Иван Иванович?
– Его забрали менты.
– Они его отдадут?
– Куда они денутся, Ефим, не в первый раз.
– Если не трудно, Иван Иванович, ты брось мою телогрейку.
– Я не доброшу.
Избитый Кротов поднялся. Взял в руки телогрейку Ефима.
– Лови!.. И сало тоже… Ефим, ты слышишь? В кармане – сало. Ты кушай сало, не брезгуй! Я его от души, послушайся брата…
Кротов сплюнул загустевшую кровь.
– Пойду. Отдохну я, Ефим Захарович… К полуночи доберусь в свою квартиру, а назавтра – в милицию на разборки. Дам взятку, они вернут! Это – мой экскаватор. А ты, Ефим, пока отдыхай.
Во время перелёта через забор телогрейка зацепилась за колючую проволоку и повисла карманами вниз. Бутерброды упали на землю. Гудкович подпрыгнул, рванул телогрейку за рукава. Ткань на подкладке лопнула, вата из трещины полезла наружу. Бродяга подоткнул её обратно, оделся и поднял упавшее сало.
– Спасибо, Иван Иванович!
Рассказ десятый. Бессмертный анекдот
В свете рыночных инноваций честность тоже имела спрос. Неподкупные вахтёры шерстили на проходных. Бывало, что упёртые металлурги брыкались при опоздании на работу. За это их оформляли для наказаний и лупцевали, раскрепощаясь, от чистого сердца. Но едва продвижение через вертушки затихало, стражники травили байки, почерпнутые в газетах. Насущные вопросы политики тиранили умы охраны чаще, нежели иных мыслителей комбината, тоже не производивших металла и ленивых не в меру, но имевших от его продаж намного более денег, нежели, скажем, люди «чёрного куста», не мыслящие глобально – жертвы окалины и серы.
«Что делать?» – трещали умы охраны.
Это – извечная причина мигрени у русской интеллигенции. Поиски ответа начинались издалека. Какие кадровые ротации в Кремле? Сколько стоит российская нефть на лондонской бирже? Почём сегодня в продаже доллары или евро? Неприлично было не дать ответов на эти вопросы. Чтобы не отставать от прогресса, у каждой вертушки стояло радио, настроенное на коммерческую волну. Впрочем, и развлекательные программы имели место. Они ведь тоже ежечасно крутили рекламу того или иного пункта по обмену валюты. «С вами Русское радио!» или какой-нибудь «Серебряный дождь».
«Куда мы катимся?» – лениво судачили аналитики проходных и находили консенсус: «Мы катимся по наклонной».
Далее шли анекдоты про евреев.
«Абрам, а Абрам?».
«Чего тебе надобно, Иосиф?».
«А почему в русских сказках Иван – всегда дурак?».
«А в наших разве иначе?»
Было смешно. Безделье торжествовало.
– Собрался одинокий еврей в Европу. Свои сбережения он принес на сохранение Абраму. «Ты помнишь меня, Абрам?» – «Да-а, Иосиф! Я тебя помню. Ты же мой лучший друг!» – «Беда, Абрам… Я уезжаю в Европу, чтобы работать».
– Ну, вы даёте! – веселились русские люди. – Еврей поехал в Европу, чтобы работать! А почему не в Иран?
– Да вы послушайте, что было дальше. Это – мудрый анекдот. «Вот здесь я, Абрам, собрал на старость тысячу долларов. Ты их возьми и сохрани. А то вернусь я обратно разутый или больной». – «К чему такие горькие мысли? Возьму, конечно, оставь, Иосиф. Тебе расписку?» – «Я верю тебе, Абрам. Не надо расписки. Ты же никого и никогда не обманешь». – «Люди! – заголосил Абрам. – О, великие русские люди!» – Их окружили свидетели. – «Мой лучший товарищ Иосиф уезжает на заработки в Европу! Вы видите эти деньги? Это – тысяча долларов. Всё, что он накопил в своей жизни, будучи честным человеком! Он принес их на сохранение ко мне, считая меня более честным. Я беру его деньги в руки и кладу их в этот несгораемый шкаф. Поезжай, Иосиф, в свою Европу и трудись, пока здоров! У меня твои денежки будут целее, нежели в Пенсионном фонде России». Когда прошло два долгих года, удручённый Иосиф вернулся к себе на хату. «Здравствуй, Абрам! Это я – Иосиф». – «Здравствуй, Иосиф! Я вижу, что это – ты». – «Я приехал, чтобы без дела помереть в любимой стране». – «Не надо, Иосиф!» – «Ты помнишь, Абрам, я оставлял тебе тысячу долларов? Верни мне, пожалуйста». – «Какие тысяча долларов? Я ничего про это не знаю. Когда это было?» – «Два года тому назад, Абрам, и люди видели это». – «О, великие русские люди! Мой друг Иосиф вернулся из коварной Европы и утверждает, что оставлял какие-то деньги. Это – правда?» Люди пожали плечами и ответили, что не видели денег. «Я тебе не должник», – развёл руками Абрам. Покидая контору, Иосиф плакал. «Постой, – окликнул его товарищ. – Вот твои деньги! Это – тысяча долларов и проценты с них на чёрные дни». – «Абрам, – рассердился Иосиф, просыхая от слёз. К чему эта комедия?» – «Чтобы ты понял, какие великие люди тебя окружают!»
Такие люди сидели повсеместно в конторах, на проходных, в структурах государственной власти – в Кремле.
Около северных транспортных ворот возвышалась караульная теплушка. Из неё виднелись далёкие шлакоотвалы, большая дорога в город и длинный злополучный забор, возле которого недавно вырвали наружу кабель Иван и Ефим. С утра полусонные вахтёры безучастно глазели на добытчиков меди. Им было неинтересно, что происходит в степи. Но находившийся в свите главного инженера Москаленко, их воевода Фома Сараев приказал уточнить табельный номер человека по фамилии Гудкович. Сонное царство проснулось. Начальник теплушки Вадим Капуста тут же связался с ремонтно-строительным производством. Ему ответили, что Гудковича в штатах нет.
– Капуста, что-то случилось? – удивились ремонтники.
– Не ваше дело, – огрызнулся Вадим.
Удручённый, он обратился в другую инстанцию.
На центральном компьютере, стоявшем в отделе кадров, хранилась подробная информация обо всех когда-либо принятых и уволенных людях. Услышав о Гудковиче, женщина-оператор ответила, что рабочих с такими фамилиями не бывает.
– Как не бывает? – взорвался Капуста. – Я буду жаловаться на вас генеральному директору комбината.
Рядом с Капустой сидел Кузьма Сорокин. Недавно, будучи инвалидом, он устроился в охрану на полный рабочий день и сделал в жизни ошибку. Кузьма когда-то излишне отморозился на воинской службе. Но недавно, изучая бумаги больных, успешно работающих в охране, глава медико-социальной экспертизы Цецилия Смык решила, что патология у Сорокина напрасная среди значительных убожеств его сограждан, не имеющих порою ни силы, ни возможностей, ни иной деловитости, чтобы зарабатывать деньги по-настоящему – честно. Она была – еврейка и жила послушно, соблюдая все законы Государственной думы. Кузьму лишили пенсионной поддержки, как симулянта. Ни суды, ни иные инстанции не вернули Сорокину его былые страдания и, обозлившись на белый свет, он возненавидел еврейство и нашёл немало сторонников в среде охраны.
– Ты, Вадим Петрович, успокойся и не стучи напрасно в директорат, – подсказал Сорокин. – Накажут только нас.
– Кого ты учишь, Кузьма? Смени подгузник.
Около месяца в сторожке болтался цветной агитационный плакат, на котором свирепый мясник держал в руке отрубленную русую голову мальчишки, принесённого в жертву иудаизму. «Русский русскому помоги, иначе ты будешь следующим», – кричало плакатное искусство. На животе у жестокого иудея лежала отточенная, как бритва, израильская звезда, с которой стекала кровь.
– Ты когда-нибудь еврея-разнорабочего видел? – рассердился Кузьма.
– А что? – удивился Капуста.
– Не бывает таких рабочих… Тебе же правильно говорят.
Начальник сторожки поостыл и призадумался: «А с чем не шутит бес?» – и повторно обратился к оператору отдела кадров, чтобы выяснить, а нет ли кого из Гудковичей на руководящем посту. Ему ответили не скоро. Целая династия Гудковичей работала в отделе материально-технического снабжения: отец, два сына, племянник. Другие Гудковичи обосновались по соседству с этим отделом – во внешней кооперации, ещё один Гудкович был заведующий трестом столовых на комбинате. И только самый бестолковый, бездарный из этой династии трудился при этом тресте товароведом. Но Ефима Захарьевича не было и в помине!..
