Противоденствие - Пинчон Томас Рагглз (е книги .txt, .fb2) 📗
– Нет, – Нейт, воззрившись нетерпеливо, – не чересчур часто, я слишком допоздна работаю.
Лью выдул дымное кольцо и еще несколько, концентрически.
– Ну, тогда хреново дело, Нейт.
Почему-то Лью было неловко сообщать Собратьям Случая о своем переводе. За тот недолгий срок, что он летал с ними, в «Беспокойстве» ему едва ли не стало по-домашнему уютнее, чем в Агентстве.
Видимость сегодня была неограниченной, Озеро посверкивало миллионом бликов, маленькие электрические баркасы и гондолы, толпы на пласах, примыкающих к исполинским зданиям выставки, белизна этого места едва ли переносимая… Из павильонов Аллеи возносились слабые звяканья музыки, басовый барабан бу́хал, словно стук сердца какого-то живого коллективного существа внизу.
В тот день с ними отправился профессор Вандерсок – он завершил все свои дела, какие задерживали его в Чикаго. Детективные рефлексы предупреждали Лью о чем-то глубоко уклончивом в этом представительном академике, о чем-то таком, догадывался он, что мальчики тоже ощущали, хотя как с этим обходиться – их дело. Его присутствие отнюдь не облегчало Лью задачу передать свое известие, однако выпалить ему наконец удалось:
– Пес его знает, но мне будет этого не хватать.
– Еще несколько недель, пока ярмарка не закроется, – сказал Рэндолф.
– Меня здесь уже не будет. Меня отправляют на запад, парни, и тут мы, наверное, попрощаемся.
Вид у Рэндолфа сделался сочувственный.
– Вам хотя бы говорят, куда отправят. А наше будущее после церемонии закрытия тут сплошь пусто.
– Вполне может оказаться, что это не тот Запад, на какой вы рассчитываете, – вставил свое слово профессор Вандерсок. – Еще в июле мой коллега Фредди Тёрнер приехал сюда из Гарварда и выступил с речью перед ватагой всяких антро, которые все собрались в город на свой съезд – ну и, конечно, на Ярмарку. В том смысле, что Западного пограничья, которое, как мы все считали, хорошо нам известно по песням и рассказам, на карте больше нет, оно пропало, впиталось – дохлая утка.
– Чтоб показать вам, о чем он, – произнес Рэндолф, перекладывая штурвал и вынуждая «Беспокойство» свернуть вглубь суши, курсом норд, к Союзным мясобойням.
– Да, здесь, – продолжал Профессор, показывая подбородком на Бойни, когда те поплыли под ними, – вот тут Тропа наконец достигает своего завершенья – вместе с Американским Ковбоем, который раньше жил на ней и ею. Сколь добродетельным ни поддерживал бы он имя свое, сколько злодеев ни умудрился б миновать, не нанеся им урона, как бы хорошо ни относился к своим лошадям, каких бы девушек целомудренно ни целовал, кому б ни пела серенады его гитара, или с кем бы он ни ходил и ни возносил аллилуйю – все это теперь там, обращено в дорожную пыль, и никакого значения ничто не имеет, ибо там внизу найдете вы влажное слиянье и финал его засушливой повести и неблагодарного призванья, «Балаган Дикого Запада Бизоньего Билла», вставшее с ног на голову: зрители незримы и безмолвны, не почтишь ничью память, а единственное оружие, какое там видать, – «Инструменты Блица» да «Пробойники Уэкетта», какими вырубают животных, да еще перья, которые, конечно, тут у всех, да клоуны с родео болбочут на каком-нибудь непостижимом жаргоне, чтобы зверя не отвлекать, а скорее обострить и поддержать в нем внимание к единственной задаче, им предстоящей: довести его до тех последних нескольких калиток, к устройствам для оглушенья, поджидающим внутри, к забою и крови сразу за последним спускным желобом – и ковбоя вместе с ним. Вот. – Он протянул Лью полевой бинокль. – Вон тот маленький шарабан внизу, что как раз сворачивает с Сорок седьмой?
Пока воздушный корабль спускался ближе, Лью понаблюдал за тем, как открытая повозка въехала в ворота с улицы Холстед, чтобы высадить пассажиров, и понял – с некоторым недоуменьем, – что это экскурсионная группа – в город она приехала ознакомиться с убойными цехами и колбасным производством, поучительный час перерезывания глоток, обезглавливания, свежевания, потрошенья и расчленения —
– Ну и ну, маменька, вы только гляньте на вот этих бедолаг! – следуя за скотом в их мрачном проходе от прибытия в железнодорожных вагонах, в вонь навоза и химикатов, прогорклого сала и ткани больной, умирающей и мертвой, и в возносящийся фоновый хор животного ужаса и криков на человечьих языках, каких немногие раньше слышали, покуда движущаяся цепь не вносит наконец подвешенные на крюках туши величественным парадом в остывочные. У выхода посетители найдут сувенирную лавку, где смогут приобрести пластинки для стереоптикона, открытки с видами и банки сувенирного закусочного мяса «Высшего Гурманского Уровня», где, как известно, содержатся пальцы и прочие части тел неосторожных работников.
– Не думаю, что покамест откажусь от стейков, – произнес Лью, – но волей-неволей задумаешься, насколько отъединенная, должно быть, та публика внизу.
– В этом-то почти все и дело, – кивнул Профессор. – Пограничье заканчивается, начинается отъединенность. Причина и следствие? Да откуда мне, к Диккенсам, знать? Свои ранние бесогонские годы я провел как раз там, куда вы направляетесь, в Денвере, Увечном Ручье и Колорадских Родниках [25], покуда там еще существовало пограничье, ты всегда знал, где оно и как до него добраться, – и оно не всегда пролегало попросту между местными и приезжими, или англами и мексиканцами, или кавалерией и индейцами. Но его можно было безошибочно почувствовать – вроде водораздела, когда знаешь, что можно встать, и ссаки потекут сразу в обе стороны.
Но если Пограничья больше нет, означало ли это, что и Лью отъединится от себя? его ушлют в изгнание, в некое безмолвие превыше безмолвия как воздаяние за далекий и древний порок, что вечно вот-вот вспомнится, полуоглушенного, в полусне, словно узелок хирурга, проворно зацепленный в ткани времени и туго затянутый, доставят прямиком под контроль действенных оперативников, не желающих ему добра?
Ребята вручили Лью золотой эмалированный значок почетного члена «Собратьев Случая», какой надобно носить под лацканом, и он, будучи предъявлен в любом отделении по всему миру, даст ему право на привилегии посетителя, предоставляемые согласно «Уставу С. С.». Лью взамен отдал им миниатюрную подзорную трубу «верхоглаза», замаскированную под брелок для карманных часов, также содержащий единственный патрон .22-го калибра, коим труба эта могла при крайней необходимости выстрелить. Ребята вполне искренне поблагодарили его, но в конце того дня, после Вечернего Сбора допоздна спорили о постоянно встающем вопросе, допускать ли на борту «Беспокойства» огнестрельное оружие. В том, что касалось подарка Лью, решение было довольно простым – держать его незаряженным. Но оставалась загвоздка пошире.
– На сей миг мы все друзья и братья, – предположил Рэндолф, – но исторически арсенал любого корабля – непринайтовленная емкость возможных неприятностей, притягательная для будущих бунтовщиков, и мало что иное. Стоит себе, выжидая время, занимая место, которое – в особенности на воздушном корабле – можно отвести на что-то с большею пользой.
О другой опасности говорить было труднее, и все – за исключением, возможно, Пугнакса, чьи мысли оценить затруднительно, – поймали себя на том, что говорят эвфемизмами. Ибо по всей службе известны были случаи, и о них ползали шепотки более уверенные, нежели праздные слухи или небесные байки, – о затянувшихся дежурствах до того ужасных в своих требованиях боевого духа, что время от времени, не в силах продолжать, какой-нибудь бессчастный Собрат Случая решал покончить со своею жизнью, а из всех средств представлялся ему ошеломляющий «полночный нырок» – попросту перевалиться за планширь в ночном полете, – однако тем, кто мог бы предпочесть меньшую зависимость от высоты, любой ствол на борту оказался б неотразимо привлекателен.
Жизнерадостность, некогда принятая за условие жизни на «Беспокойстве», по сути в эти дни все более являла себя ребятам скорее как товар сомнительный. Казалось, их держат здесь как бы под некими чарами, им не ведомыми. Средь заброшенных городских кварталов углублялась осень, у гула жизни здесь возникла кромка, порою незримая и вороватая, словно бы сношенные каблуки исчезают за углами величественных аркад, где ребята бывали, в огромных убогих помещеньях, среди запахов прогорклого животного жира и аммиака на полу, с мармитами под стеклянными колпаками, с которых предлагались три вида сэндвичей на выбор, ягнятина, ветчина или говядина, все с избытком жира и хрящей, затхлые запахи, хмурые женщины шлепают вместе ломти мяса и хлеба, трясут ложкой, плюхающей густую от муки подливу, как штукатурку, очи весь день опущены долу, за ними перед зеркалом высится пирамида дешевых миниатюрных бутылочек, известных в здешних краях как «мерзавчики», а в них три вида вин на выбор, красное, белое и мускатель.
