Противоденствие - Пинчон Томас Рагглз (е книги .txt, .fb2) 📗
Когда не шатались совсем уж неуправляемо, как пьянчуги, ребята собирались, бывало, отужинать этими кошмарными, раскисше-черствыми сэндвичами, выпивая недорогого вина и с затрудненным юмором отмечая, до чего скоро каждый, казалось, толстеет на глазах у всех остальных.
– Пропади оно все пропадом, парни, – выступил Рэндолф, – нам нужно попытаться из этого выбраться!
Они взялись мнить себе, совместно и порознь, какого-нибудь спасателя – вот входит он в кубрики команды, движется средь них, взвешивает, выбирает, существо фантазии, которое вернет каждого к невинности, выведет из ненадежного тела и уникальной для каждого утраты отваги, что взращивалась многие годы, – хотя, как единодушно ни восхищался им весь экипаж, оказался им отнюдь не Лью Бомрак. Тот двинулся дальше, как и столь многие в их жизни, и они продолжали существовать в расщепленной своей грезе, которая, как они выяснили, зачастую возвещала некую перемену в делах.
И вот, конечно, однажды утром ребята обнаружили небрежно всунутый меж двух стренг швартовочного троса как всегда не связанный ни с каким действием, какое они могли б обдумывать, приказ, безмолвно доставленный среди ночи.
– Курс на ост – вот, считайте, и весь сказ тут, – Рэндолф в тихом оцепенении. – Ост-тень-зюйд.
Линдзи извлек карты. День начал заполняться умозрительными построеньями. Некогда довольно было знать ветра и как они дуют в каждое время года, чтобы грубо представлять себе, куда они могут направляться. Нынче же, раз «Беспокойство» начало приобретать себе собственные источники внутренней тяги, следовало брать в расчет и другие глобальные течения – электромагнитные силовые линии, предупреждения об Эфирных штормах, перемещенья населения и капитала. Не та профессия воздухоплавателя, какой ребята когда-то учились.
Позднее, после дня закрытия, когда осень над искаженной прерией углубилась, когда пресловутый Ястреб, во многих милях в выси, незримо репетировал Арктический свой репертуар стремительного спуска, безжалостного нападенья, восхищенья душ, – заброшенные конструкции Ярмарки стали домом для безработных и голодных, каких там всегда хватало, даже в самый пик сезона чудес, только что завершившийся. «Лагерь Колорадского серебряного рудника», как и все прочие бывшие павильоны, нынче занимали бродяги, самовольные поселенцы, матери с грудными младенцами, буяны, нанятые на время Ярмарки, кои, исчерпав теперь свою рыночную ценность, вернулись к утехам пития, собаки и кошки, предпочитавшие общество собственного биологического вида, некоторые притом еще несли на себе воспоминания о Пугнаксе и бесед с ним, а также о вылазках, на каких побывали. Все сбивались поближе к кострам из обломков Ярмарки, некогда самого вещества чуда, раз температура уже взяла курс вниз.
Вскоре после того, как Эрлис отвалила с Зомбини Таинственным, Мерлу Выдаваю приснилось, что он в великом музее, составленном из всех возможных музеев, среди статуй, картин, глиняной посуды, народных амулетов, устарелой машинерии, чучел птиц и животных, старомодных музыкальных инструментов и целых коридоров всякого, какое увидеть ему не доведется. Был он там с небольшим отрядом людей, которых не знал, но во сне предполагалось, что знает. Внезапно перед витриной с японским оружием его схватил кто-то официальный в драном партикулярном платье, небритый, недоверчивый и озлобленно сухой, кто мог быть, а мог и не быть музейным охранником, – по подозрению в том, что Мерл украл некое мелкое произведение искусства, – и потребовал, чтобы он вывернул карманы, а также пухлый и потертый старый бумажник из коровьей шкуры, который этот «охранник» велел тоже вытряхнуть. Вокруг собралась толпа, а также знакомая-незнакомая компания, с которой он сюда пришел, все молча пялятся. Сам бумажник его был чем-то вроде музея – только в меньшем масштабе: музей его жизни, до предела набитый старыми билетными корешками, квитанциями, памятками самому себе, именами и адресами полу– или порой совершенно забытой публики из его прошлого. Посреди всего этого биографического мусора возник портрет-миниатюра ее. Он проснулся, сразу же понимая, что всею целью сна было напомнить ему, с дьявольскою околичностью, об Эрлис Миллз.
Имя ее никогда не оказывалось вдалеке от дискурса дня. Где-то с той же минуты, как Орги научилась разговаривать, в том, что касалось всевозможных интересных вопросов, на нее всегда можно было рассчитывать.
– Так и что тебя в ней привлекло в самом начале?
– Не удрала с воплями, когда я ей сказал о том, каково мне.
– Любовь с первого взгляда, что-то вроде?
– Прикинул, что нет смысла пытаться это скрыть. Еще полторы минуты – и она б сама все равно вычислила.
– И…
– Что я вообще делал в Кливленде?
Так обычно Орги и доводилось слышать о своей матери – такими вот отрывками да обрывками. Однажды Мерл прочел в «Хартфордском куранте» о парочке профессоров в Кейсовском институте в Кливленде, которые планировали некий эксперимент, чтобы выяснить, как движение Земли подействует на скорость света сквозь светоносный Эфир – и подействует ли вообще. Он уже как-то смутно слыхал об Эфире, хотя, будучи во всем скорее практиком, никак не мог узреть в нем какую-либо пользу. Существует, не существует – да какое отношение, по сути, он имеет к цене на репу. А что б ни происходило на скорости света, в нем, для начала, все равно слишком много неизвестных – это ближе к религии, чем к науке. Однажды он обсудил это со своим другом в Йеле, профессором Вандерсоком, который, только выйдя после очередной своей лабораторной неудачи, каковыми был широко известен, как обычно, нес на себе запах хлорида аммония и паленых волос.
– Небольшое столкновение с электрофорной машиной Тёплера, ничего страшного.
– Схожу-ка я лучше гляну. Наверное, опять та зубчатая передача.
Они прогуливались в тенях вязов, ели сэндвичи и яблоки из бумажных пакетов, «перипатетический пикник», как его назвал Профессор, вслед за чем соскользнул в свой лекторский стиль.
– Вы, разумеется, вполне правы, Эфир всегда был вопросом религиозным. Некоторые в него не верят, некоторые верят, ни те, ни другие не убедят друг друга, все это в нынешний миг одна лишь вера. Лорд Солзбери сказал, что это лишь существительное для глагола «колебаться». Сэр Оливер Лодж определил его как «одно непрерывное, заполняющее все пространство вещество, способное вибрировать светом… расщепляться на положительное и отрицательное электричество», и тому подобное длительным списком, как в Апостольском Символе веры. Он определенно зависит от верования в волнистость света – будь свет частичен, он бы просто несся сквозь пустое пространство, и никакой Эфир для его переноски не был бы нужен. Вообще-то, в преданном эфиристе обнаруживается неизбывная предрасположенность натуры как к непрерывному, так и против дробного. Не говоря уже об огромной терпимости ко всем этим малюсеньким вихрям, каких стала требовать теория.
– Считаете, оно стоит того, чтоб за ним съездить в Кливленд?
– Г-н Выдавай, мы в настоящий миг бродим в эдаких вихревистских потемках, держа фонарь Максвелловых уравнений поля и щурясь в попытках найти дорогу. Майкельсон прежде уже ставил этот эксперимент в Берлине, но ни разу не столь тщательно. Этот новый может оказаться той гигантской дуговой лампой, какая требуется нам, дабы осветить путь в грядущее столетие. Лично я этого человека не знаю, но все равно сочиню вам рекомендательное письмо, не повредит.
Мерл родился и вырос в северо-западном Коннектикуте – в краю часовщиков, оружейников и вдохновенных умельцев, поэтому поездка его в Западный Резерв была всего-навсего личным выражением общей миграции янки. Эта полоса Огайо строго к западу от Коннектикута уже много лет – со времен еще до Американской независимости – считалась частью первоначального землеотвода Коннектикута. Поэтому, несмотря на дни и ночи, проведенные в дороге, у Мерла оставалось жутковатое ощущение, что из Коннектикута он так и не выехал: все те же дома со щипцами над фасадами, белые шпили конгрегационалистских церквей, даже каменные заборы – все тот же Коннектикут, только сдвинутый на запад, вот и все.
