Принц Скорби - Беннетт Дженн (книги без сокращений .TXT, .FB2) 📗
Неразумно? Чертов призрак поучает меня разумности? Да Бетани вообще не должна была тут находиться.
– Слушай, я понимаю: ты не помнишь, что с тобой случилось…
Она надулась:
– Ничего со мной не случилось. О чем ты вообще говоришь?..
Бесполезно. За последние несколько недель мы десятки раз поднимали эту тему. Большинство призраков, с которыми я сталкивалась, просто застряли в петле своей повседневности – им не было дела ни до разговоров о собственной смерти, ни до чего-либо еще, если уж честно. Я могла их видеть. Могла с ними говорить. Но стоило попытаться дотронуться – и моя рука проходила сквозь воздух.
Я вздохнула и попробовала зайти с другой стороны:
– Подумай вот о чем. Медсестры могут больше, чем просто выносить ночные горшки и измерять температуру, будь у них нужные знания. И я хочу учиться. Хочу помогать людям, понимаешь? – взволнованно прошептала я. – Почему стремление к знаниям считается чем-то… запретным?
– Потому что они умнее нас. Эх, эта смена когда-нибудь закончится? – Бетани снова зевнула и пробормотала рассеянно: – А можно видеть сны наяву? Мне кажется, мой мозг решил, что с него хватит, и просто отключился.
Глядя на нее, можно было подумать, что она всю ночь трудилась, стирая пальцы в кровь. Она откинула с плеча растрепанную рыжую косу и нахмурилась, покосившись на сестринские карманные часы, приколотые вверх ногами на корсаж платья – так, чтобы можно было видеть циферблат, когда заняты руки. Да. Раньше – когда Бетани еще была жива – такие часы висели и у нее на груди… Теперь же эти самые часы были приколоты к верху моего платья: после ее смерти, поскольку Бетани была моей напарницей, мне отдали часть ее сестринских принадлежностей.
И, в отличие от призрака Бетани, я была измотана и телом, и душой, но до финишной прямой оставалось совсем немного. Через несколько минут моя смена закончится и я наконец-то смогу уйти из больницы и уснуть как… ну как убитая. Даже не верится, что с тех пор, как я покинула свою комнату, прошли уже целые сутки.
Нельзя засыпать. Надо собраться…
Я только что завершила последний предрассветный обход, и это была моя последняя на сегодня возможность выучить названия лекарств, пока в коридоре никого нет. Поэтому проигнорировала Бетани и вернулась к своей секретной миссии, прижавшись лбом к решетке аптечного окошка.
– Экстракт смолы бензойного стиракса, хм… – Я сделала пометку карандашом, висевшим на одной из цепочек затейливой серебряной шатленки [1], прикрепленной к поясу передника. Ударяясь друг о друга, поверх юбки позвякивали и другие предметы: маленькие ножнички, миниатюрный блокнот, в котором я вела записи, ложечка для (пока неизвестных мне) лекарств и футляр с булавками для перевязок. – Как думаешь, это что-то для пищеварения?..
Бетани вздохнула:
– Мне все равно. Я тут только потому, что отец говорит, что у меня скучное лицо и я похожа на голодного крысенка, а значит, замуж меня никто не возьмет.
У меня отвисла челюсть.
– Чушь собачья. Да кто, ради всего святого, станет говорить такое собственной дочери? – Справедливости ради, никого из нас нельзя было назвать классической красавицей: первые шесть студенток, отобранные для участия в программе обучения медсестер, должны были обладать умом, крепкими нервами и желательно «непримечательной внешностью». Мужчины-врачи опасались, что чересчур привлекательные девушки будут «отвлекать» мужчин-пациентов, а сами красавицы, по их мнению, все равно рано или поздно оставят работу ради замужества.
Почувствовав неловкость, я принялась теребить темно-каштановые пряди, выбившиеся из шпилек за время дежурства. Рассеянно задалась вопросом, что Бетани сказала бы о моем лице – более округлом, чем у нее, но не менее заурядном. Единственное, что хоть немного выделяло меня, так это доставшиеся от матери светло-голубые глаза.
Я нахмурилась, глядя на Бетани.
– Знаешь, если бы мой отец сказал мне такое, я бы…
– Лили говорит, что твоя мать никогда не была замужем, так что у тебя и отца-то настоящего не было, – перебила она.
Когда остальные медсестры успевали сплетничать? Хотя не то чтобы она была неправа. Мой отец когда-то работал в морге – в подвале этой самой больницы. Он так и не женился на матери. Более того, до трех лет и вовсе отказывался признавать меня своей дочерью. Я узнавала о нем урывками: по обрывкам чужих рассказов да по случайной монетке на сладости… пока он не исчез – и из больницы, и из нашей жизни, когда мне было восемь.
Я увидела его снова почти через год – он бродил по улице возле входа в морг, где некогда работал. Что-то бормотал себе под нос и даже не узнал меня. Но по-настоящему меня поразило другое – нечто настолько неуловимое, что легко было не заметить: его тело не отбрасывало тени, а в глазах не отражался свет. Знаете ту крохотную искорку света в глазах у людей? Ее не было. Свет не отражался, потому что тела больше не существовало. Осталась лишь иллюзия его личности – застрявшая, беспокойная и одинокая.
Мой отец был первым призраком, которого я увидела.
Бетани – тридцать первым.
– А твой отец, значит, эксперт по бракам? – бросила я в ответ. – Что он, сваха, что ли? Или ясновидящий, который видит будущее? – Я театрально помахала пальцами, издавая жуткие звуки.
Бетани закатила глаза:
– Его только что повысили на фабрике, и теперь он говорит, что я должна зарабатывать. Я не могу говорить перед толпой – меня сразу начинает тошнить, так что о работе учительницы пришлось забыть. Оставались только должность секретаря, стирка белья или… вот это. Я и представить не могла, что будет так тяжело.
В этом и было наше различие – я обожала вызовы. Да, смены длиною в вечность мне тоже не особо нравились. Они были изнурительными. Но меня это не волновало. Я мечтала стать медсестрой, сколько себя помню.
Попасть в программу обучения медсестер при Бельвю было для меня величайшей возможностью в жизни. Заявки подали сотни, но выбрали только шесть девушек на весь город. Для меня – восемнадцатилетней иммигрантки ирландского происхождения, оставшейся без родителей, – оказаться здесь было почти чудом.
– Если честно, – продолжила она, – я бы все отдала, чтобы освободиться от этой дурацкой программы и выйти замуж. Откровенно говоря, мне безразлично, выживут эти пациенты или нет. Все равно в основном это оборванцы, копающиеся в мусоре. Будь они из приличных семей, их бы здесь не было – врачи бы приезжали к ним на дом. Так зачем нам вообще их спасать?
– Я как раз из таких оборванцев, – сообщила я своей напарнице-медсестре. – И если бы я заболела или получила травму, то пришла бы сюда. В государственную больницу!
Бетани лишь пожала плечами:
– Я бы лучше вышла замуж и детей нянчила, чем заботилась о бедняках.
До чего же нелепо. Наша программа обучения была первой в Штатах. Она основывалась на революционной работе Флоренс Найтингейл [2] из Англии, которая утверждала, что новое поколение медсестер должно быть образованным, организованным и готовым заботиться о пациентах.
Медсестры должны стать чем-то бо́льшим, чем просто личные служанки мужчин-врачей.
Они должны быть самостоятельными.
В отличие от Бетани, замужество было последним, чего я хотела.
Я взглянула на золотое кладдахское кольцо [3], оставшееся мне от матери-ирландки: две руки, держащие увенчанное короной сердце. Единственное украшение, что у меня было, и мое самое ценное имущество. Изначально оно принадлежало маминой подруге детства из Килкенни в Ирландии. Та завещала его ей, когда мама уезжала в Америку вместе с моим дедом. Стоило мне коснуться кольца – и я почти слышала мамин мелодичный голос: «Ты рождена быть медсестрой, Молли-о. Не дай мальчику украсть твое сердце – вместе с ним он заберет и твою свободу».