Моя истинная. На завтра и навсегда (СИ) - Мун Лесана (читать книги без .txt, .fb2) 📗
— Неважно… — сестра отодвигается от меня. — Теперь это все уже неважно. Мы слишком далеко отошли друг от друга.
— У меня к тебе просьба. Доктор хочет сделать успокоительный укол. Согласись, пожалуйста. Тебе нужно хорошо отдохнуть. А завтра… завтра я опять приеду к тебе, и мы поговорим и, может, еще что-то можно починить в наших с тобой отношениях.
— Думаешь? — спрашивает сестра.
— Думаю, — подтверждаю.
— Тогда ладно… пусть делают свой укол. Мне, и правда, очень сильно устала.
Я выхожу из больницы с квадратной головой, но довольная собой. И именно в этот момент звонит телефон. На экране высвечивается «Мама».
Глава 14
— В больнице я была, с Ксюшей все в порядке, насколько это возможно. Сейчас она спит, телефон выключен. Как проснется — включит, — говорю сразу без приветственных слов и прочих расшаркиваний.
— Что это за тон, Лена? Разве так с матерью разговаривают? Сквозь зубы, словно с мерзостью какой-то, а не родным человеком, частью твоей семьи.
— А как с тобой разговаривать, после того, что ты сделала? — чувствую, как во мне опять поднимается злость.
— Я что-то не так сделала? А ну-ка, поделись, что именно, — в голосе матери давно знакомая мне презрительная язвительность. Словно она разговаривает с умственно отсталой, которую ей навязали силой.
— Зачем ты сказала Ксюше, что она потеряла ребенка?
— А ты как думаешь, зачем?
— Не знаю. У меня в голове не укладывается такой поступок матери по отношению к своей дочери. Потому и спрашиваю.
— О⁉ Я слышу осуждение в твоем голосе? Это что-то новенькое. Столько лет о тебя вытирают ноги все, кому не лень, а осуждения удостоилась я.
— Наверное, потому что ты была особенно старательна в этом плане, — отвечаю.
— О! И даже язвительность появилась. Ты удивляешь. Неужто взрослым человеком становишься, а не вечной маленькой девочкой? — голос матери просто сочится ядом.
— Так зачем ты сказала Ксюше о ребенке? — настаиваю на своем, не давая разговору уйти в другую сторону.
— О каком ребенке? Не было никакого ребенка, Лена! Был плод. Это просто сгусток клеток, к счастью, не жизнеспособных. Ксения еще не готова стать матерью, она и о себе не может позаботиться. Вон в аварию попала, потому что нервы не выдержали. Подумаешь, Янис ей изменил. Все изменяют! Такова жизнь! Хочет развода, так дай развод, а прежде оттяпай у него приличный кусок денег! В чем вообще проблема⁈ С чего вся эта драма?
— Да кто ты такая, чтобы решать, кому рано, а кому поздно⁈ — терпение меня покидает, остается только сильная, идущая откуда-то из глубины тела злость, которая жжет не хуже огня. — Чего ТЫ сама достигла в своей жизни? Пять браков, пять мужей, пять неудачных попыток создать что-то свое! Ты разрушаешь все, чего касаешься!
— О, нет, моя дорогая! На моем счету только четыре разрушенных брака. Мой первый, с твоим мямлей-папашей, как ни странно, разрушил он сам.
— И не удивительно. Он вообще святой человек, терпевший тебя дольше всех!
— Это он то святой⁈ Да что ты знаешь вообще? Дурища! Это он все испортил в нашем браке! Он мне изменил! И ему этого показалось мало, он прижил ребенка от той стервы! И знаешь что… пошло оно все! Я и так долго терпела и скрывала! Ты мне не дочь, Лена! Ты мне совершенно чужой человек! Ты мямля в своего отца и неблагодарная тварь в свою мамашу! Которой я, к счастью, не являюсь! Ура! Мне прямо полегчало.
— Знаешь… — отвечаю, дождавшись, когда мать умолкнет, задохнувшись собственным ядом, — это самое приятное, что ты мне когда-либо говорила. Что ты не моя мама.
И кладу трубку, после чего блокирую номер дрожащими руками. Сажусь на самую первую попавшуюся лавку, не понимая, что делать дальше. Ощущение, что огромные вилы пронзили мою грудную клетку, провернулись внутри и остались. Дышать тяжело и больно, во рту вкус крови. Сердце не бьется — дергается в каком-то странном пугающим ритме. Перед глазами все плывет.
— Вам плохо? — слышится рядом со мной женский голос. Рядом кто-то присаживается и в поле моего зрения появляется бутылка воды. — Попейте. Это минеральная вода, мне всегда помогает прийти в себя.
Послушно делаю несколько глотков солоноватой жидкости. Или она нейтральная, а соли добавляют слезы, текущие по щекам, и которые я до сих пор не замечала.
— Хотите конфетку? Мятную? — все тот же голос.
— Нет, — выдавливаю из себя сиплым голосом, — спасибо.
— Если хотите, я помогу вам дойти до больницы, тут недалеко.
— Нет, не надо, я только оттуда, — поднимаю голову, вижу сидящую рядом со мной беременную женщину, — спасибо вам. Мне действительно стало лучше.
— Я тогда пойду, — женщина поднимается с лавочки, я как-то мельком обращаю внимание на красивое тату у нее на внутренней стороне запястья, какие-то иероглифы.
— Красиво, — говорю.
— Что? А-а, да, — женщина улыбается, — это наш с мужем особый знак. Удачи вам.
Киваю в ответ и провожаю взглядом свою неожиданную собеседницу. Чувствую себя опустошенной, но и в то же время легкой. Наверное, стоит навестить отца. Сколько можно жить во лжи?
Понятное дело, что в этот же день я к папе не еду, слишком обессиленной себя чувствую. Внутри словно омертвело все. Кусок льда где-то в районе солнечного сплетения. И от него холодно всему телу.
Я возвращаюсь домой и только открыв входную дверь, вспоминаю, что Вика осталась меня ждать. На долю секунды я об этом жалею. Что сейчас мне придется что-то говорить и делать, когда хочется просто залезть под одеяло и спать.
— Ну как все прошло? — выглядывает из кухни подруга. — Я тут у тебя фарш говяжий нашла. Половину, уж извини, дала Пусику, он бедняга, проголодался, а со второй решила сделать чебуреки. Добавила в фарш немного лука и помидор. Ты же не против помидоров в чебуре… Лен? Ты чего?
— Вик, дай мне десять минут, — отвечаю, устало усаживаясь в коридоре. — И потом я все расскажу.
Подруга понятливо кивает головой и скрывается на кухне. Жарит там, кипятит чайник. Потом молча ставит передо мной мою любимую чашку с налитым в нее чаем, блюдце с парочкой шоколадных конфет. И снова уходит.
И я как-то потихоньку начинаю согреваться, оттаивать. Поэтому нахожу в себе силы зайти на кухню и четко, не обрастая эмоциями, рассказать Вике все, что сегодня было.
— Ты это все придумала, скажи честно? — спрашивает подруга, все время слушавшая меня абсолютно молча, что для нее совершенно не характерно. Обычно она так успевает задолбать меня вопросами, что к концу разговора я забываю, о чем вообще рассказывала.
— Если бы… Хотя, знаешь, это, наверное, прозвучит дико, но мне стало легче. По крайней мере, мне теперь понятно ее отношение ко мне. Я всю жизнь жила с ощущением, что какая-то не такая… чем-то не уродилась… бракованная. Ведь матери, обычно, любят своих детей. И неважно, что это дети делают и как себя ведут. А моя мать меня не любила. И что бы я ни делала — все было не так. И теперь такое странное чувство… Огромной потери и в то же время такого же огромного облегчения. Она не мать мне! И если раньше я не могла понять, что со мной не так, что самый родной человек меня не любит и отвергает, то теперь я осознаю, что я тут совершенно не при чем. Понимаешь? Я просто была ей чужой. Всегда. Это понимание сняло такой огромный камень с моей души. Да, сегодня мне еще тяжело, но, думаю, завтра я на многие вещи посмотрю по-другому.
Вика подхватывается со стула и обнимает меня, всхлипывая и вытирая нос об мою футболку.
— Блин! Это прозвучит тупо, но я рада за тебя, серьезно. Ты реально не подходила той семье. Знаешь, как лебедь среди уток. Они тебя забили клювом, пригнули к земле, выпачкали грязью, но от этого ты не перестала быть лебедем. И надеюсь, ты теперь это осознаешь и, наконец-то полетишь!
— Ох… — смеюсь, — ты, как всегда, сразу быка за рога.
— А че тянуть? Надо двигаться вперед, пока не растеряла запал. А то позвонят завтра, начнут ныть и страдать, давить на жалость, ты и растаешь. И снова все вернется на круги своя.
