Ведьма для Несокрушимого (СИ) - Тулинова Лена (бесплатные книги полный формат TXT, FB2) 📗
– Не стоило мне к тебе прикасаться, – Эйвилин отошла к подоконнику, звякнула посудой и протянула рыцарю кружку с прохладной водой. – Пей. Так вот… про Воота. Не лучшее время сейчас говорить, но ты же всё равно узнаешь. Он сказал, что мы сумеем вернуться, если объединим с тобой наши силы. На ложе.
Азенальд выпил воду залпом и даже не закашлялся.
– Так и сказал? – спросил, закрывая глаза.
Не мог он сейчас на неё смотреть. Набросился бы, как голодный на кусок хлеба, и всё – а где ж тогда собирать остатки рыцарской чести? В каких походах или храмах вину замаливать?
– Так и сказал, – ответила Эйвилин. – Ты лежи пока, хорошо? Я тебе приготовлю отвар, чтобы снять излишнее возбуждение, покормлю тебя, а потом поговорим уже более спокойно. Хорошо?
Рыцарь кивнул, не открывая глаз, хотя и не понял этой преувеличенной заботы. Если она сказала, что надо лечь вместе, то почему избегает этого? Услышав, как женщина идёт к выходу из каморки, позвал:
– Эйвилин! А где они? Воот, Сигейр, драгул?
– Так вчера, как нас тут оставили, так и улетели, – ответила ведьма. – Иначе чего ж ты думаешь, я до сих пор без сил? Так это оттого, что Воота нет рядом.
Подумала и добавила:
– Была без сил. Пока ты не проснулся.
– Я хочу узнать, как там Тенвен, – вспомнил рыцарь. – Вчера днём я спал и видел его во сне.
– Ты ведь не провидец, тебе всякое может привидеться, – неуверенно сказала Эйви. – Я скоро приду, подожди. Очаг тут во дворе, как в древние времена, так что придётся тебя ненадолго оставить. Но я вернусь!
Ему ужасно не хотелось, чтобы она уходила. Но надо было подумать и решить, что же с этим делать. Стена его веры давно распадалась по камешку, раствор между некогда плотными рядами крошился и вываливался. Ещё с возвращения из Несвятых Земель всё это стало казаться игрой. Даже красивый жест с передачей земельного надела церкви!
А уж после Хадрифорда зароки и клятвы, некогда казавшиеся непреложными, начали отдавать лицемерием. А самое удивительное и страшное, что обет безбрачия был уже совсем на волоске от того, чтобы его нарушить… и Азенальду это вовсе не казалось ужасным. Напротив – он давно ничего так не хотел.
Ничего. И никого. Даже в юности, когда мир был полон искушений, даже в более зрелом возрасте, когда он видел в своём поместье привлекательных женщин, даже в самых дерзких сновидениях. Азенальду всегда казалось, что похоть легко усмирить, стоит лишь дать мыслям нужное направление – благостное, светлое.
И вот все прежние его испытания, включая тёмное и мрачное – в Хадрифорде – оказались всего лишь подготовкой к этому, самому серьёзному.
И хотя сам рыцарь признавал, что прежние обеты и зароки уже не имели той силы и того значения, какие были раньше – он всё ещё не был готов их нарушить. Это был путь к разрушению души. Это был путь, поворачивающий прочь от рая. А что может быть священнее, чем спасение души, хотя бы одной, хотя бы своей?
Но чёткий, выпуклый, запомнившийся до мелочей сон с Тенвеном, который собирался в Эльмлинд, и предсказание ведьмы о том, что с мальчиком всё будет хорошо, если он туда не пойдет… Этот сон заставлял Азенальда беспокоиться ещё об одной жизни и ещё об одной душе. Оруженосцу уже не повезло и не поздоровилось, как бы не вышло хуже!
Поэтому, когда Эйвилин вернулась в каморку, неся большую кружку и дымящийся котелок, рыцарь приподнялся на относительно здоровой левой руке и сказал:
– Эйви, я чувствую, я знаю: мне надо вернуться. Мне надо спасти Тенвена. Ради этого мальчишки я готов поступиться всем и согрешить с тобой.
Ведьма едва не уронила котелок. Затем со вздохом налила отвар в кружку, где до того была вода, и поставила на окно – остывать. Села рядом на грубый лежак, приложила ладонь ко лбу Азенальда.
– У тебя всё ещё небольшой жар, да и бодрящий отвар пока на тебя действует. Кроме того, Азенальд… Прости, но мне не нужны твои жертвы, да ещё с таким видом, будто ты собираешься поцеловать жабу.
Он с удивлением посмотрел на женщину. Неужели по нему похоже…
– А что не так? – оскорблённо спросил он. – Между прочим, я для Тенвена жертвую самым дорогим: своей душой, своими принципами! А ты, значит, решила теперь изображать святую?
Эйвилин снова вздохнула.
– Ты иногда очень глупый. Паклеголовая рыцарская дубинушка, – это прозвучало одновременно обидно и ласково.
Азенальд открыл было рот, чтобы возразить, но туда сразу же попала ложка с горьковатым питьем.
– Вот так, – ведьма дала ему сделать ещё несколько глотков отвара. – А теперь выпей немного бульона. Вдова тут ради тебя расстаралась, позволила забить цыпленка.
Он уселся поудобнее и выпил примерно полкружки мутноватого мясного варева с резким запахом лука. Бульон был не слишком крепким и почти несолёным.
– А теперь полежи тут спокойно, пока я отрабатываю нам кров над головой, еду и одежду, – Эйвилин помогла Азенальду лечь и накрыла сверху пропахшим мышами шерстяным пледом.
– Отработаешь? – спросил рыцарь.
– Забыл? Ведьмы тут в большом почёте! Поколдую немножко над страждущими и болящими, поупиваюсь чужим восхищением и преклонением, и приду.
Она помедлила, прежде чем нагнулась и поцеловала Азенальда. В щеку. И всё равно для него это оказалось неожиданно сильным ощущением.
– Эйви…
– Что?
– Ничего. Иди, я подожду.
Глава 24. Чего тебе ещё надо?
Вот. Она сказала, он согласился. Чего ещё она ждала?!
– Чего тебе ещё надо, Эйви? – спросила она у себя. – Неужто всё ещё не бросила свои мечты о любви?
Но себе врать – даже сложнее, чем другим. Видение до сих пор не покинуло памяти Эйвилин, и всякий раз, как она думала о нём, сердце будто кто-то вспарывал серпом. Острым, зазубренным, оставляя рану в форме полумесяца.
Любовь ей подавай, надо же. Любовь самого недосягаемого человека, какого она только видела. И дочку. Почему-то особенно эта часть видения была наиболее болезненной – настолько, что Эйви, работая, закусывала губу и то и дело вытирала глаза. Но её утроба, её руки, её грудь были пусты.
А работа тем временем ей досталась непростая, стоило на ней сосредоточиться, раз уж почерпнула сил с избытком. В деревне нашлось немало тех, кто болел – надорванные спины, больные утробы. Хуже всех была семнадцатилетняя девушка, недавно разрешившаяся двойней. Родители мужа уже отчаялись её спасти, родители самой роженицы из сил выбивались, чтобы выходить маленьких крикливых мальчишек. Эйви провозилась почти до ночи с этой бедняжкой – но всё-таки выходила и теперь страшно собой гордилась. От счастья муж молодки кинулся обниматься, но увы – обожания ведьме досталось не так уж много. Парень слишком любил свою женушку и все свои чувства расходовал только на неё. Родители его поглядывали на ведьму косо, кажется, не очень-то довольные счастливым исходом. Может быть, такое настроение у них было временно, а может, они хотели сыну другую судьбу и другую жену.
Это возмущало Эйвилин, но она помалкивала, боясь нечаянным словом навредить роженице. Хоть и хотелось ей внушить этим людям, что невестка у них умница и молодец, родила двух крикливых здоровых малышей и сама поправляется!
И только немолодая, изношенная работой матушка роженицы нашла для Эйвилин добрые слова и миску сладкой каши. Повитуха, помогавшая ведьме, колдовать не умела, но с радостью приняла несколько советов от Эйви на будущее.
Вот от матушки Эйвилин всё-таки сумела перехватить необходимой для жизни и магии любви. Кажется, у этой женщины этого чувства хватило бы на целый мир! Но малышам оно было нужнее. Эйви нашла в себе силы посмотреть на близнецов и убедиться, что с ними всё в порядке. Теперь, когда их молодая мама была исцелена, им оставалось только пить побольше молока из её груди и расти на радость ближним.
А Эйви, ощущая сосущую пустоту во всём теле, медленно съела предложенную кашу и поплелась в лачугу, которую им с Азенальдом выделили в деревне, и легла рядом с рыцарем. Он вроде бы спал. Эйвилин уткнулась лицом в забинтованное плечо, и Азенальд немного подвинулся, давая ей место на лежаке. Как хорошо было лежать рядом с ним!
