Джефферсон не сдается - Мурлева Жан-Клод (книги бесплатно полные версии txt, fb2) 📗
– А! Что ж, поцелуй ее за меня. Если с табуретки, то дотянешься. Потом расскажешь, нашла ли она себе мужа.
– Ну, учись, студент, я поехал!
Джефферсон выпрыгнул из машины и поспешил укрыться от дождя под козырьком крыльца. Он провожал глазами фургончик, пока тот не скрылся, дружески хонкнув на прощание. Посмотрел на часы: пять. Можно еще часок позаниматься, а там и ужин готовить.
Вернувшись к картографии Птолемея, умершего около 170 года нашей эры, он снова задумался: это ли настоящая жизнь? Может, лучше бы научиться, например, выращивать шампиньоны или ремонтировать велосипеды… Но уже через полчаса он с головой ушел в то, что было ему интересней всего на свете, и теперь не отвлекся бы, хоть в трубы труби у него над ухом.
Этот Птолемей, конечно, считал, что Земля совершенно неподвижна и находится в центре Вселенной, но, несмотря на эту маленькую промашку, сумел нарисовать великолепные карты, и не такие уж неправильные, если разобраться. А сохранились ли они в оригинале, чтобы можно было их увидеть по правде, а не на экране? И существуют ли еще более древние карты?
Джефферсон как раз все это выяснял, когда его телефон принялся ерзать и подпрыгивать на столе. Это вернуло его к действительности, заставив осознать, что уже полвосьмого, что глаза у него вываливаются, что он умирает от голода и что звонит ему Жильбер.
– Джефф! Скорей сюда!
– Куда? Что за спешка? Ты вообще где?
– У Симоны. Тут какая-то хрень.
– Что-что?
– Что-то не так. Приезжай.
– Куда? И на чем? У меня же машины нет.
– Велик возьми! От тебя досюда три-четыре километра. Езжай до пруда, перед ним свернешь направо, это будет третий дом, у него еще такие странные ставни.
– Жильбер, льет ведь как из ведра.
– Нет, дождь перестал.
Джефферсон глянул в окно и вынужден был признать, что дождя действительно нет.
– Ладно, еду.
– Быстрей давай!
Была середина февраля, а велосипедом он не пользовался с начала зимы. В город ходил пешком, а в дурную погоду ездил на автобусе. Джефферсон выкатил велосипед из сарайчика, где тот обычно спал три с лишним месяца, смахнул с него пыль, по-быстрому подкачал шины, проверил фонарь, вскочил в седло и погнал в сторону пруда, что есть сил крутя педали. Шоссе было мокрым, из-под колес летели брызги, и он выругался: брюки завтра придется стирать.
Вот и поворот. Он стал считать дома: один… второй… третий. Над входной дверью горел фонарь, и фасад был освещен. А, вот и «странные» ставни, левое окно на втором этаже. В самом деле, только они и бросались в глаза. На трех других окнах ставни были светло-бежевые, сильно облупившиеся, а на этом – красные. Видимо, Симона начала красить и бросила. Краска потекла, приставная лестница валялась у подножия стены, рядом банка краски и кисть. Может, Симона упала и серьезно покалечилась? Но тогда Жильбер вызвал бы врача, а не студента-географа.
Джефферсон прислонил велосипед к почтовому ящику, на котором было написано просто «Симона» – с цветочком вместо «о».
Не успел он позвонить, дверь открыл очень бледный Жильбер, явно выбитый из колеи.
– Пойдем, это там.
У входа Джефферсон задержался, снимая промокшие башмаки. Жильбер говорил вполголоса и старался ступать бесшумно, что было совсем на него не похоже. Джефферсон, не на шутку встревоженный, следовал за ним, чувствуя, как душа уходит в пятки. Четыре года назад не кто иной, как он, обнаружил на полу парикмахерской безжизненное тело господина Эдгара с его собственными ножницами в груди, и долго не мог оправиться. Неужели этот кошмар повторится? Неужели Симона… убита? Зарезана и расчленена? Висит на крюке в стенном шкафу, как жена Синей Бороды? Задушена подушкой? Пристукнута пылесосом? Воображение Джефферсона неслось вскачь.
Путь их лежал через маленькую гостиную. Там царил образцовый порядок. На журнальном столике щипцы для орехов и плошка со скорлупками. Маленький телевизор на табурете, на нем газета с программой. На книжных полках – заботливо вставленные в рамочки фотографии из туристических поездок. На одной, как успел заметить Джефферсон, красовалась группа Баллардо в полном составе. Снимала, конечно, Роксана, которая была у них экскурсоводом. Симона, как самая высокая, стояла позади всех и улыбалась.
– Это в кабинете… – шепнул Жильбер, кивком указывая направление.
– Ты считаешь, это необходимо – чтобы я… – заикнулся было Джефферсон, у которого ноги подкашивались.
– Иди. Оно там, я оставил, где лежало…
Последняя фраза не оставляла места сомнениям. Джефферсон на грани обморока, с жалобным «Х-х-х… к-кр-р-ре-е-екс…» шагнул в кабинет мимо остановившегося в дверях друга – и увидел то, чего меньше всего ожидал, иначе говоря – ничего. Он недоуменно обернулся.
– Вон там, Джефф, на столе… Письмо.
Он подошел. Письменный стол был прибран. Слева ноутбук, выключенный и закрытый, справа стакан с разноцветным букетом ручек и карандашей. А посередине, на самом виду – два убористо исписанных листка А4. Письмо начиналось словами: «Дорогой Жильбер…» Джефферсон снова обернулся.
– Вообще-то, Джефф, это мне, но ты читай, разрешаю.
Джефферсон присел к столу и стал читать. Почерк у Симоны был мелкий, и на четыре страницы у него ушло несколько минут. Дочитав, он вынужден был снять очки и протереть глаза. Не будь здесь Жильбера, Джефферсон, пока читал, прослезился бы раза два как минимум, уж он-то себя знал.
– Ох, бедная, как мне ее жалко, – вздохнул он, вставая. – Понимаю твое состояние.
Жильбер, держась за живот, стоял в дверях кабинета, уже не просто бледный, а прямо-таки позеленевший.
– Ну да, – простонал он, – а еще я блинчиков поел у предыдущего клиента. Мне поставили полную салатницу сладких блинчиков, я их и таскал, пока ремонтировал бойлер.
– И много съел?
– Ох. Штук семнадцать, кажется.
2
Дорогой Жильбер!
Для начала простите мне маленький обман: у меня ничего чинить не надо. Всю зиму в гостиной было девятнадцать градусов, а в спальне шестнадцать, все радиаторы работают отлично, все в полном порядке. Или, вернее, не так: у меня все совсем не в порядке, но этого и самому лучшему теплотехнику не исправить.
Попробую объясниться, не раскисая от жалости к себе, бедняжке. Я очень рано лишилась родителей: они были уже в возрасте, когда я родилась, и оба – слабого здоровья, которое, впрочем, и я от них унаследовала. Знаете песенку: «там стреляет, здесь болит, не ангина, так колит…» Ну вот, это точно про меня. Пройдет боль в горле – в колено вступит, пройдет кашель – обмечет сыпью, или из носу потечет, или еще что-нибудь, и конца этому нет. И особенно плохо с суставами.
У меня нет ни дядюшек, ни тетушек, ни кузенов, ни кузин, ни дедушек, ни бабушек, ни братьев, ни сестер, ни племянников, ни племянниц. Такое впечатление, что я – последняя представительница какой-то тупиковой ветви эволюции, чахнущей от поколения к поколению, последний жалкий росток.
Но если нет семьи, есть же друзья! – скажете вы, и я так всегда и думала. Вот только – вы будете смеяться, но мне так и не удалось их обрести. Думаю, я всех отпугиваю. Я всем кажусь смешной, знаю, я ведь не идиотка. Подшучивают над моими длинными обвислыми ушами, над моими ногами-ходулями, над моей худобой, причем беззлобно, я к этому привыкла. Ко мне очень хорошо относятся, приветливо встречают, но это и все, понимаете? Наверное, я всех утомляю, слишком многого от них хочу.
А мне хотелось бы, чтобы я была не одна.
Куда я только не записывалась в надежде кого-нибудь встретить! Чем только не занималась: стретчинг, йога, цигун, китайский язык, кулинария; училась ездить на моноцикле, вязать морские узлы, фотографировать кувшинки, расписывать яйца… Если б существовали курсы резьбы по яблочным огрызкам, я бы и туда записалась. Ездила в экскурсионные туры раз двадцать, а то и больше, но все путешествуют по большей части парами, а одиночки – такие же никчемные, как я. Результат всегда один и тот же: одинокие вечера перед телевизором.
После нашей поездки в Вильбург четыре года назад я думала, что мы будем и дальше общаться – я имею в виду, мы, Баллардо. Столько вместе пережили! Не побоюсь сказать – это была самая прекрасная неделя в моей жизни. Особенно тот день, такой солнечный, когда мы гуляли втроем по старому городу – вы, ваш друг Джефферсон и я. Какой этот Джефферсон симпатичный! Немного слишком чувствительный и, пожалуй, ростом не вышел, но до чего же милый! Знаете, он меня совершенно очаровал, только, пожалуйста, ему не говорите. Признайтесь честно: в тот день вам было досадно, что я прицепилась к вам как пиявка, когда вы прекрасно обошлись бы без меня. А я – я любовалась вашей чудесной дружбой, но в то же время страдала, потому что знала: у меня такого никогда не будет.
Да, я и правда думала, что, вернувшись из поездки, мы продолжим встречаться, но нет, все ограничилось вечеринкой, когда мы смотрели фотографии. Вас, должно быть, удивляет, что я придаю такое большое значение той поездке и группе Баллардо, нашему прекрасному единению. Это потому, что после возвращения я почувствовала себя еще более одинокой. Вы все занялись чем-то своим. А я нет.
Следующие два года были для меня тяжелыми. Я по-прежнему работала на почте, но еще стала мастерить оригинальные украшения. И в один прекрасный день попробовала их продавать. И тут-то это и произошло…
Дорогой Жильбер, сегодня утром я покинула свой дом и не знаю, когда вернусь и вернусь ли вообще. Не могу вам сказать ни где я, ни с кем, ни чем занимаюсь. Я не уверена, что вы бы это одобрили. Во всяком случае, это тайна, извините.
В заключение обращаюсь к вам с просьбой: не согласитесь ли вы присматривать за моим домом, пока меня не будет? Чтобы трубы в мороз не полопались, чтобы не было протечек, ну и все такое. Прилагаю чек на ваше имя, проставьте в нем сумму, какая следует за эти услуги. Буду присылать такие чеки каждые полгода. Если же вы не захотите или не сможете взять на себя эту нагрузку, я пойму и не обижусь. А с домом будь что будет. Меня бы это больше заботило, если б в нем я была счастлива, но ведь не была. На прошлой неделе я хотела покрасить ставни, упала и больно ушиблась. Эта капля краски стала последней каплей; в тот день я приняла решение.
Пишу еще вот зачем: я не хочу уйти отсюда так же, как здесь жила, – так, что никто бы этого и не заметил.
Обнимаю вас, вашего друга Джефферсона и всех Баллардо.
