Ангелина. Проклятая сила (СИ) - Кальк Салма (читать полностью книгу без регистрации .txt, .fb2) 📗
— Так я тоже скажу, и тряпку покажу.
— Ой, покажи, пускай все посмотрят, — засмеялся кто-то сбоку. — Потряси своими панталонами, дура.
Что? Они взяли что-то из моей одежды, намочили и в меня же бросили? Я подняла тряпку, немного отжала её на заверещавшую соседку, расправила… точно, панталоны. Но не факт, что мои, вот вообще не факт. Бросила их на тумбочку и заползла под одеяло.
Успела вовремя — дверь отворилась и вошла Эмилия Карловна с лампой.
— Кто-то не услышал меня?
— А нам новенькая спать мешает, — сказали от окна.
— Отвернись к окошку, Маша. Лиза, спать немедленно, ясно? И не забывайте, что вы завтра дежурите в столовой. Приду и разбужу рано.
Эмилия Карловна ушла, что-то делать в темноте больше никто не стал, и скоро до меня начало доноситься размеренное дыхание спящих людей. Ко мне же сон не шёл, и я понемногу привыкла к лунному свету из окошка, и различала кровати, одежду в углу, тумбочки… да нормально всё видно, что уж.
…ЭТО я тоже отлично увидела. Девочка моих лет будто бы подошла к кровати и уставилась на меня. Одета она была — как все мы, в такое же форменное платье с передником. Коснулась моей ноги… но я ничего не ощутила. Она двинулась ближе… и это не была одна из моих соседок, это какая-то совсем другая девочка! Э-э-э… немного прозрачная девочка, потому что сквозь неё я видела луну в окне.
— А ну брысь, — сказала я ей, и для убедительности швырнула в неё ту самую мокрую одёжку.
И очень удивилась, когда та девочка пропала на ровном месте.
3. На отшибе
И потянулись дни — то слишком быстрые, то невыносимо долгие. Воспитательный дом оказался своим собственным отдельным миром, мало соприкасавшимся с жизнью губернского города.
Я далеко не сразу сообразила, где он вообще находится. Оказалось — на окраине Знаменского предместья, даже подалее монастыря, на опушке леса. В своей реальности я не слишком хорошо знала ту часть города, что за рекой Ушаковкой, а тут, значит, довелось познакомиться.
Впрочем, на лес мы разве что в окна смотрели. Говорили, что летом можно убежать — через забор там, или подкопы делали, и потом вернуться и получить по шее за побег — но зимой никто не дурак, чтобы сбежать и бродить по лесу. Тёплая одежда была преимущественно у старших, мальчишки так прямо даже выходили каждый день во двор — колоть дрова, которые подвозили раз в неделю, и носить воду, которую тоже подвозили — днём, в районе обеда. За дрова и воду платили попечители.
Жизнь и обеспечение были организованы так, что многое делали как раз воспитанники. Разгрузить подводу дров, перетаскать вёдрами три-четыре бочки воды, накрыть на столы перед обедом, начистить картошки, нарезать морковки-капусты-лука, вымыть полы, постирать и отутюжить бельё — в общем, воспитанники выходили отсюда вполне так готовыми к будущей жизни. Базовые бытовые умения — и плюс кое-какие знания.
Чему учили? Всему понемногу.
Закон божий — на нём спали, пытались делать задания по рукодельным предметам — шить или вышивать. Я же рассматривала этот предмет как введение в местную ментальность, потому что все же знают, да, а я нет, и это непорядок, знать нужно хотя бы в каких-то основах.
Теоретические предметы — словесность, чистописание, землеописание, основы истории, арифметика. Из этого списка мне было сложновато разве что чистописание — потому что не было навыка письма пером. Да-да, пером, птичьим, мать его, пером. Тьфу. Но что делать, вариантов нет.
Практические предметы для девочек касались в первую очередь их будущего предназначения — ну там хозяйки, или же прислуга. Вроде бы тем, кто завершал курс обучения с отличием, попечители выделяли некоторое небольшое приданое — в деньгах или в домашней утвари. И вроде бы, это облегчало дальнейшую жизнь — с деньгами-то хоть какая свекровка примет, пускай даже и сироту.
Также был вариант — остаться в приюте работать. Взрослых образованных людей не хватало, и выпускницам давали возможность попробовать — не классной дамой, так на кухне или в прачечной или, как Глафира, оказавшаяся как раз выпускницей, ещё на какой несложной, но нужной работе.
Наша Эмилия Карловна оказалась выпускницей Девичьего института — и тоже сиротой. Её порекомендовала сюда одна из попечительниц, Эмилия Карловна говорила о той очень хорошо — мол, и стипендию платила небольшую в годы учёбы, и подарки на Рождество и именины делала, и вот потом определила сюда на службу, и это хорошо.
Кстати, своё обещание про занятия франкийским языком наша классная дама не забыла — и трижды в неделю мы с ней и ещё с тремя девочками читали, писали и разговаривали друг с другом. Директриса Анна Иннокентьевна иногда заглядывала — что мы там на самом деле творим — убеждалась, что всё в порядке, как и заявлено, и отправлялась восвояси. А мне эти занятия нравились больше других, потому что Эмилия Карловна и знала больше, и объяснить умела хорошо. Знать не знаю, насколько хорошо было с произношением у неё самой, но она говорила — их в институте учил настоящий франкиец. Наверное, хорошо учил.
Как оказалось после, почти все предметы у девочек преподавали сиротки, попавшие в орбиту местной благотворительности. А дамы постарше тоже были найдены по знакомству — кому актуальна работа, да ещё и с проживанием. Приют наш располагался очень уж на отшибе, и ездить туда из города было совсем невесело. Впрочем, директриса Анна Иннокентьевна как раз приезжала каждое утро — у неё имелся свой экипаж, и вообще она как раз не нуждалась в жалованье, потому что покойный муж оставил ей некоторый доход. Но детей у неё не было, деньги мужа лежали себе в банке и приносили тот самый доход, а она каждое утро при любой погоде грузилась в экипаж и приказывала везти себя на службу.
Её первая помощница Ольга Зиновьевна проживала в преподавательском флигеле дома и сурово следила за порядком — днём и ночью. Я сама пока не сталкивалась, но болтали, что она плохо спит и за ночь два-три раза обходит все помещения приюта и смотрит, чтобы все спали, и чтобы всё было тихо. А если ловит кого-то за нарушением правил, то и розгами всыпать не брезгует. Про неё говорили, что у неё на иждивении престарелая мать — где-то в городе, и она оплачивает для матери комнату с пансионом в доме у хорошей хозяйки. А сама довольствуется тем, что есть здесь — отдельная комната, пропитание и какое-никакое жалованье от попечителей.
С преподавателями я нашла общий язык довольно быстро — потому что многое знала, а чего не знала, то старалась поскорее выучить. Шить-вышивать умела, ну как, не здешняя Ангелина, но я сама, а её рукам пришлось смириться и делать. Хозяйственные работы мне тоже были знакомы, так что — ничего особенно страшного. И я не нарывалась на уроках, в отличие от многих. Сказали — сделала, а то и переделала. Для меня, по сути, взрослой, все здешние требования были кристально ясны и понятны. Потому что, ну, держать в повиновении и порядке больше сотни детей в возрасте от пяти-шести до семнадцати лет — очень непросто. Если не строить — сами не построятся никак. И если не занимать, то очень быстро тут всё разнесут.
А разнести пытались даже несмотря на контроль, разные постоянные занятия и строгие правила. Я ловила обрывки слухов о том, что провинившихся ссылают в какое-то отдельное крыло, куда лучше не попадать, потому что там холодно и страшно. Почему страшно — я так и не узнала. На прямые вопросы никто не отвечал, все только и говорили — встретишься, не перепутаешь.
Я не подозревала, что очень даже встречусь. Потому что для нормальной жизни и нормального общения недостаточно одного моего желания — а мои соседки нормально жить рядом со мной не желали никак.
После уже я слышала, что проверка новеньких на прочность считалась в здешнем мирке делом совершенно необходимым. В том числе потому, что это было запрещено, и если вдруг всплывало, то и зачинщики, и участники получали по первое число. Некоторые новенькие сразу же жаловались наставникам, их переставали травить, но в круг общения не принимали — потому что гнилой, зачем с таким дело иметь? А так сказать межличностные отношения в группах очень часто были связаны именно с делами за пределами правил — списать домашнее задание, делать важные дела после отбоя — куда-то сходить, что-то принести, куда-то забраться, да и просто побеситься или поговорить в спальне. Мальчишки иногда дрались стенка на стенку, то есть спальня на спальню, но у них вообще вся территория была поделена, и заходить на чужую не разрешалось. Общие места вроде столовой либо принадлежали победителям очередного сражения, либо делились по площади — половина на половину, треть на две трети и ещё как-то — либо по времени. Проигравшим отдавали ночное время, естественно. А поскольку дежурить в столовой должны были все, то невольных нарушителей преследовали и били.
