Коновал. Том 3 (СИ) - Гросов Виктор (книги бесплатно без регистрации полные .TXT, .FB2) 📗

Иван выслушал, переспросил, у кого хранятся расписки, и потребовал назвать сумму. Я объяснил, что сначала надо найти выданное серебро. Государь посмотрел на меня с раздражением, которое я помнил еще по слободе.

— Люди коней отдали, Арсений. Теперь на сено занимают. Им до наших дьяков какое дело? Заплати из остатка, потом с виновного взыщем.

Я начал говорить о следующей закупке, он велел принести выпись о возврате ссуд. Деньги там были, и я сам это знал. Просто успел привыкнуть считать их предназначенными для новых дворов, а Иван напомнил, что люди в старых тоже ждут исполнения обещанного.

За спором он разгорячился. Привстал, чтобы дотянуться до лежавшего дальше листа, и вдруг оперся обеими руками о стол. Я подошел, поддержал его под локоть. Царь сел и сердито отодвинул мою руку, а я заметил, как туго натянут чулок над краем мягкого сапога.

После ухода дьяка я попросил дать посмотреть ноги. На голени долго сохранялась ямка от пальца; Иван следил за мной, затем признался, что вечером обувь приходится менять. Сказать об этом раньше он собирался, только каждое утро становилось легче.

Мне хотелось выругаться. Я стоял перед ним на коленях, держал его ногу и вспоминал, с каким удовольствием слушал в январе царский спор. Улучшение я принимал охотно; к жалобам, которые Иван предпочитал скрывать, тоже привык относиться спокойнее, чем следовало.

На завтра Иван оставил два самых важных дела, остальные поручил разобрать дьяку. Перед уходом еще раз велел проследить за выплатой хозяевам, а я позвал постельничего и спросил, где государю удобнее отдыхать после обеда.

Доктор дождался, пока я закончу расспрашивать постельничего, и позвал к себе. Я пошел охотно: хотелось поговорить о болезни, пока рядом нет Елены.

Врач показал записи о прежних недомоганиях, напомнил про боли в голенях. Потом заговорил о французской болезни, от которой государя пользовали задолго до моего появления в слободе.

— Нынче снаружи почти ничего, — сказал доктор. — Оттого и забывают. А хворь у него старая, боярин.

Я сел, разглядывая знакомый почерк. В ту первую ночь мы говорили об этой болезни, пока я разбирался с подозрительным питьем, последствиями удара и живым серебром. Тогда я убрал то, что могло еще сильнее повредить царевичу, а самой инфекции противопоставить было нечего.

Я знал, что при сифилисе бывают долгие годы почти полного благополучия. Болячки заживают, сыпь исчезает, человек чувствует себя здоровым. Иван ездил верхом, спорил, сердился, засиживался над делами, и я все реже возвращался мыслями к тому, что продолжало оставаться у него внутри.

Врачей мы приглашали и прежде; за эту зиму Гаврила прислал еще двоих. Жалобы разбирали, за лечение платили. Только я сам привык думать о французской болезни как о беде, которую удалось надолго отодвинуть. Особенно легко верилось в хорошее, когда Иван привозил сына к лошадям.

Я вспоминал, что знал о поздних поражениях сердца и сосудов. Для них требовались годы, а Иван болел давно. Можно было подозревать такую связь, однако для уверенности мне требовалось гораздо больше, чем ощупать ноги и послушать дыхание.

Доктор спросил, отчего я молчу. Я ответил, что думаю о старом лечении, о сердце и о том, как давно Иван начал уставать. Мы еще долго разбирали записи. В одном месте государь жаловался на ногу, в другом — на дурной сон; совсем недавно после длинной поездки просил помочь ему сойти с коня, а я, узнав, посоветовал дать более спокойного мерина.

За этот совет стало стыдно. Удобное седло помогло Ивану легче перенести следующую дорогу, и я перестал расспрашивать. Доктор напомнил, что после того переезда устали все, а я все равно помнил только собственную торопливость.

Мы условились следить за ночным дыханием и отеками. Разобрали назначения, поспорили; под конец доктор сел, растирая затекшую шею. Я впервые заметил, как он устал.

В апреле Ивану стало легче. Он снова спал подолгу, выходил после обеда, принимал людей небольшими чередами. При мне велел вернуть купцу неправильно взятую пошлину и подробно расспросил дьяка. Мы с доктором наблюдали за ним, стараясь скрыть удовольствие.

На третье мая я привел царевичу небольшого мерина. Мальчику исполнялось девять; коня мы подбирали с его конюхом еще зимой. Ксения приехала к царице с детьми, и Елена наша всю дорогу переживала, дадут ли ей посмотреть подарок. Она знала царевича с прошлых приездов и считала, что тот обязан показать ей все самое интересное.

Детей вывели с мамкой и воспитателем. Царевич принял повод и велел Елене стать дальше от задних ног. Дочь послушалась, затем спросила, боится ли он сам. Мальчик покраснел и полез проверять подпругу, которую при нем затянул конюх.

Я узнал это движение. Сам когда-то проверял совершенно исправную сбрую, выигрывая время перед трудной ездой. Захотелось помочь мальчику так, чтобы он сохранил достоинство перед шестилетней девочкой. Я позвал Елену подержать запасной ремень, а царевичу тихо объяснил, где можно начать с шага.

Иван вышел к нам, когда сын проехал первый круг. Государь остановился возле ограды, посмотрел на посадку и велел мальчику опустить руки. Тот послушался, потом проехал мимо нас еще раз, явно надеясь на похвалу.

— Вот теперь хорошо, — сказал Иван. — Дальше так держи, а на повороте коня за рот не дергай.

Елена потребовала прокатить и ее. Царевич сперва объявил, что она мала, затем сам предложил провести мерина под уздцы. Я попросил воспитателя позволить один круг и пошел рядом. Мальчик придерживал повод с такой серьезностью, что дочь перестала болтать и обеими руками ухватилась за луку.

Возле крыльца их встретили женщины. Ксения держала Андрея, царица поправляла на нем покрывало. Сыну было чуть больше трех месяцев; он разглядывал яркую вышивку и пускал слюни на материнский рукав. Царевич подошел посмотреть и спросил, когда Андрей тоже сможет сесть верхом.

Я ответил, что сперва ему придется научиться сидеть самому. Мальчик осторожно коснулся маленькой ладони, Елена тут же объяснила ему, как брат умеет хвататься за палец. Они стояли рядом, спорили шепотом, а я вдруг представил их через несколько лет: старший поведет младших к конюшне, дочь будет командовать обоими.

Иван сел возле жены и попросил рассказать, как идут весенние работы. Я отвечал, следя за детьми, и впервые за долгое время забыл о его дыхании. Государь поддразнил меня, что я слушаю вполуха. Я признался, что так и есть, а он посмотрел на сына и больше вопросов пока не задавал.

Через четыре дня меня вызвали ночью. Иван сидел на постели, опираясь на руки, и пытался вдохнуть; на рубахе у ворота темнело от пота. Доктор был рядом. Елена стояла у двери, освобождая нам место, и я заметил на полу ее снятую туфлю, до которой она так и не добралась.

Я подошел к Ивану, помог устроиться удобнее и стал говорить с ним, дожидаясь ответа. Он сердился, отворачивался, потом снова искал меня глазами. Я вспомнил сына возле мерина, собственную недавнюю беспечность, и разозлился так, что пришлось несколько раз выдохнуть, прежде чем заговорить спокойно.

Почти десять лет он прожил после той ночи в слободе, а нынешней весной ему исполнилось всего тридцать семь. У него вырос сын, у меня родились дети, мы успели добиться столького, что прежняя жизнь порой вспоминалась с трудом. Я привык приходить к Ивану со всем, что хотелось устроить, и теперь пугался самой мысли, что однажды идти будет не к кому.

Когда он смог говорить, я спросил, почему вечером молчал о тяжести в груди. Царь раздраженно ответил, что надеялся отлежаться, затем схватил меня за рукав. Я замолчал: ругать его было проще, чем сидеть рядом с этим страхом.

— Ты скажи, Арсений, поправлюсь я? Как прежде ходить смогу?

Я смотрел на его руку и едва удержался от обещания. Мог произнести нужные слова, услышать, как он успокоится, получить несколько часов благодарности. Я помнил, как тяжело потом смотреть в глаза человеку, который поверил такому обещанию.

— Я буду помогать тебе, государь. И врача, которого Гаврила сыскал, дождемся. Только прежнего здоровья обещать пока нечем. Сегодня надо переждать приступ, а завтра посмотрим, как тебе станет.