Коновал. Том 3 (СИ) - Гросов Виктор (книги бесплатно без регистрации полные .TXT, .FB2) 📗

— А дом его зачем занял?

— Разъезду пристать надо. Им клеть отвели, там тепло. С хозяином все обговорено, он землю уступает. Запись есть, рукою приложился.

Савва достал второй лист. Я пробежал его глазами: владелец соглашался передать вотчину государю и просил пожаловать ее сотнику, который принимал на себя казенный долг. Под записью стояла хозяйская рука, ниже — подписи свидетелей из разъезда.

Такую бумагу можно было подать Ивану вместе с перечнем Саввиных заслуг. Государь поручил бы проверить, что именно получает казна, и дело пошло бы дальше. Сотник привез ко мне все приготовленное; от меня ему требовалось только заступничество.

Я положил лист на стол. Вспомнился луг возле Лукина, который я сам собирался купить: несколько лет приглядывался, прикидывал, хватит ли сена на прибавившийся молодняк. Савва тоже имел право думать о семье и старости. Отчего же, слушая его, я все время возвращался мыслями к людям, переселенным из дома в клеть?

— Пошли за хозяином, — сказал я. — Хочу сам его выслушать. И подьячего сюда позови.

Савва сдвинул шапку к другому локтю. Сказал, что хозяин нынче на все согласится, лишь бы получить отсрочку, а потом от своих слов отступится. Пока я сидел в Москве, сотник с ним два дня бился; хотелось бы, чтобы я и его послушал.

Я слушал. Чем дольше он объяснял, тем отчетливее понимал, что мою подпись он ожидал получить до появления владельца вотчины. Савва привык возвращаться с исполненным поручением и слышать от меня благодарность. Сейчас я впервые заглядывал туда, куда прежде смотрел его глазами.

Я отпустил его за подьячим, а сам позвал Ерофея. Тот узнал вотчину по имени владельца и сразу спросил, какую сумму с него требуют. Услышав про двенадцать рублей, вынул из ларца связку выписей и велел Диме разложить их по датам.

Восемь рублей внесли зимой. Оставшиеся четыре государь разрешил уплатить после жатвы; распоряжение получили взыскатели, копию отвезли хозяину. Ерофей помнил дело, потому что сам передавал просьбу вместе с другими челобитными о сроках уплаты.

Я велел сверить все с приказной книгой и ждал, стоя у окна. Хотелось, чтобы нашлась простая ошибка: Савве дали старую выпись, подьячий перепутал суммы, хозяин вовремя не предъявил бумагу. Я заранее прикидывал, как объясню сотнику, отчего пришлось вернуть его с готовым прошением.

Из приказа принесли подтверждение уплаты и отсрочки. Подьячий разъезда тоже получил известие о ней, прежде чем выехал из Москвы. Я несколько раз перечел дату, затем послал за Игнатом.

Он пришел быстро, прочитал обе записи и спросил, сколько человек у Саввы на дворе. Я ответил, что с десяток, и только тогда сообразил, зачем ему понадобилось это число. До сих пор я думал о злоупотреблении одного сотника; Игнат собирался ехать туда, где его приказ могли встретить возражениями.

— Возьму шестерых, — сказал он. — Пока доберемся, Савва туда первым вернуться успеет.

Я хотел возразить, что своих людей бояться рано, и промолчал. Слишком хорошо помнил, как сам ссылался на срочное государево дело, когда мне мешали разыскивать убийц Аксиньи. Приказ моего человека мог для стоявших на посту значить больше, чем объяснения владельца двора.

До вотчины добрались после полудня. Саввы там еще не было; у ворот караулили двое знакомых служилых. При виде нас они посторонились, один поспешил принять у меня коня и стал рассказывать, что сотник вот-вот приедет. Я спросил, где хозяин, и служилый оглянулся на клеть.

Из нее вышел пожилой человек в домашней рубахе. Поклонился мне, потом Игнату, сунул руку за пазуху и сразу вынул ее пустой. Я заметил, что он смотрит на караульного, и велел тому отойти к воротам.

Только после этого хозяин достал свернутую грамоту. Уплату восьми рублей он доказывал несколько дней, показывал эту же бумагу подьячему, просил отпустить его в Москву. Теперь предлагал отдать оставшиеся деньги, лишь бы ему вернули дом. Где возьмет их до жатвы, объяснить толком не мог.

Пока Игнат осматривал двор, я прошел к конюшне. У рабочей лошади стерли кожу на холке; животное отводило спину даже от легкого прикосновения. Рядом, на перекладине, лежало служилое седло. Конюх признался, что ездоку давали другого коня, тот выбрал этого и утром опять выехал на нем, хотя потертость заметили накануне.

Я попросил чистой воды и полотна. Пока осторожно промывал поврежденную кожу, злость стала понятнее: живое существо болело, а человек продолжал пользоваться им, потому что мог взять другое, когда это окончательно станет негодным. Я слишком много раз видел такое в прежней жизни и всякий раз тяжело удерживался от грубости.

Хозяин принес полотно сам. Подождал, пока я закончу, затем спросил, позволят ли его жене забрать из дома одежду. Он обращался ко мне с той осторожностью, с какой обычно просят о поблажке виноватые.

Я ответил, что сейчас откроют. Мужчина снова поклонился, и мне захотелось остановить его, взять за плечи, объяснить, зачем я приехал. Вместо этого я спросил, кто велел держать дом запертым.

Он посмотрел мне прямо в лицо и сказал, что люди объявили ему мою волю. Я стоял с мокрым полотном в руке, а за спиной хозяина караульный торопливо отводил глаза.

Игнат принес ключи, и я велел открыть дом. Хозяйка сперва вошла одна, оглянулась на меня с порога и только после этого позвала домашних. Они выносили в клеть свои вещи, теперь торопливо возвращали их обратно; служилые стояли возле крыльца, ожидая, что я распорядился лишь позволить хозяевам что-нибудь забрать.

Я приказал собрать разъездное имущество и вывести из конюшни взятых под седло лошадей. Один человек начал объяснять, что его собственный конь хромает, и осекся, встретившись со мной глазами. За заменой я отправил его к Игнату, а сам остался у двери, чтобы владельцам дома больше ни у кого спрашивать разрешения не пришлось.

Савва подъехал, когда из горницы выносили его дорожный ларец. Он спешился, передал поводья ближайшему служилому и поднялся на крыльцо. Сотник только попросил людей отойти и тихо спросил меня, отчего я всему двору показываю его бесчестье.

Я предложил пройти в дом. Он посмотрел на хозяев, теснившихся в сенях, и остался на крыльце. Тогда я велел Игнату подойти, а остальных отправил к коням.

— Отсрочку ты видел, — сказал я. — Восемь рублей внесено, четыре велено взять после жатвы. Зачем в прошении весь долг поставил?

— Как в старой выписи было, так и переписали. Я за землю и двенадцать внесу. Казна своего получит, хозяину двор для житья оставим.

Савва говорил со мной терпеливо, стараясь увести разговор к тому, что предлагал утром. Я видел, как он поглядывает на людей возле коновязи. Ему требовалось сохранить перед ними право распоряжаться.

Я спросил, зачем хозяину понадобилось уступать целую вотчину за четыре рубля. Сотник ответил, что тот и службы как следует не несет, землю запустил, а на разъезд даже овса выдать пожалел. Зато родня у него есть, проживет, если государь одобрит уступку.

— Он приходил с отсрочкой, а твои требовали двенадцать. В Москву его пустили?

Савва помедлил, затем признался, что велел придержать до моего ответа. Хозяин собирался жаловаться на разъезд, при нем были бумаги; если бы в приказе сразу велели убрать людей, дело с пожалованием пришлось бы начинать заново. Сотник рассчитывал, что я сначала выслушаю его.

Он говорил правду, и от этого стало хуже. Савва привез ко мне свою просьбу, пока владельца держали здесь, чтобы тот со своей просьбой прийти первым не успел. Все было рассчитано на мое заступничество, на годы службы, на ночь у пристани, которую мы оба помнили.

— Ты бы меня спросил, прежде чем обещать людям землю.

— Просил я, боярин. За невскую службу просил, после зимних разъездов напоминал. Серебром пожаловали, коня дали, за то благодарен. А землю все потом сулили. В Москве нынче всякий к своему добру поближе становится.

Я помнил эти просьбы. Одно государево пожалование состоялось, другое мы откладывали: хорошую землю приходилось искать, выбирать между несколькими заслуженными людьми, спорить с приказными. Савве я обещал вернуться к разговору и всякий раз находил дело, которое казалось срочнее.