Коновал. Том 3 (СИ) - Гросов Виктор (книги бесплатно без регистрации полные .TXT, .FB2) 📗
Мне хотелось сказать, что он мог напомнить еще раз. На его месте я от таких слов рассердился бы еще сильнее. Вместо этого спросил, кто готовил запись об уступке и кто предложил включить в нее недоимку.
Подьячий разъезда знал, как следует составить прошение. Двое старших служилых согласились свидетельствовать; за ними Савва обещал закрепить пустошь возле будущего двора. Землю они успели посмотреть, выбрали место под сенокос и теперь ждали, что я подтвержу обещанное.
При удаче они получали участки, при споре могли сослаться на приказ. Я смотрел на людей возле коновязи и впервые всерьез задумался, сколько подобных советов Савва выслушал прежде, чем приехать ко мне.
— Отдай землю, сотник, — сказал я. — Все взятое верни. Прошение и запись пойдут к дьяку, там расскажешь, как хозяин согласился.
Савва опустил глаза на мои руки. Я вдруг понял, что он ждет чего-то еще: тяжелых слов, удара, привычной расправы, после которой иногда бывает легче примириться. Передать дело другим людям значило лишить его уверенности, что мы все решим между собой.
— Своих отдаешь, боярин, — произнес он. — Когда за Тучиным ходили, ты нас о правде всякий раз спрашивал? Велел брать, мы брали. Торопил, мы торопились. Там дворы отбирали, и никто от нашего хлеба рук не отнимал.
Я шагнул к нему прежде, чем успел обдумать ответ. Игнат повернул голову, Савва отступил на полступни, и мне стало стыдно за это короткое движение. Сотник стоял передо мной с пустыми руками; я хотел ударить человека за слова, в которых была часть правды.
Аксинья погибла, Тучин приказал ее убить, и казни я добивался сознательно. Вспоминая смерть Тучина, я до сих пор испытывал злое удовлетворение. Однако до приговора были поиски, допросы, ночь, когда я хватался за всякое подозрение и требовал от своих людей действовать быстрее.
Я долго считал эти дни чем-то, что случилось со мной одним. Савва тоже их помнил. Он видел мою ярость, исполнял поручения и запомнил, что ради большого дела хозяин позволяет своим людям многое.
Мне захотелось немедленно объяснить разницу между убийством и недоимкой. Разница существовала, от нее зависела вся наша нынешняя ссора, однако сначала следовало убрать руку от пояса. Я сделал это, отдышался и посмотрел на сотника.
— Я тогда многое позволял, — сказал я. — Знал, что от моего имени берут, и радовался, когда приносили нужное. За то, что нынче сделал ты, мне тоже отвечать. Хозяину я дом верну, а твою службу на разборе назову, как было.
Савва посмотрел в открытые двери. Там складывали на лавку одежду, вынесенную в клеть; хозяйка расправляла детскую рубаху, потом снова сворачивала ее и прижимала к себе. Я заметил, что сотник поспешил отвернуться, и впервые за день пожалел его.
Жалость оказалась почти физической: захотелось закончить разговор, дать ему уйти, потом вызвать к себе и придумать, как сохранить службу. Я знал, что Игнат выслушает такую просьбу, а Ерофей найдет деньги возместить взятое. Хуже всего было понимать, насколько легко мне это устроить.
Я велел Савве до разбора сдать разъезд Игнату. Сотник хотел возразить, затем снял суму с бумагами и протянул ее товарищу. Они держались за ремень чуть дольше, чем требовалось, пока Савва наконец разжал пальцы.
Взятые вещи возвращали при хозяевах. За овес и муку, которые успели израсходовать, я распорядился выдать возмещение из расходной казны двора; после суда взыщут с виновных. Служилым придется ехать домой на своих конях либо ждать подмены. Потертого мерина я оставил отдыхать и попросил прислать к нему коновала.
Запись об уступке сохранили для разбора. Владельцу объяснили, что до решения государя она силы иметь не будет, а отсрочка по долгу остается прежней. Он выслушал, прижал к груди грамоту и только тогда сел на крыльцо.
Когда я садился в седло, Савва стоял возле своей лошади. Один из его людей подошел ко мне за распоряжением, другой остался ждать сотника. Я увидел, как Савва коротким движением руки отправил его к Игнату, и впервые за весь день захотел поблагодарить его вслух.
На особом дворе я впервые услышал, как люди при моем появлении оборвали разговор. Теперь люди смотрели поверх моего плеча туда, где спешивался Савва.
Игнат отправил разъезд сдавать коней и имущество. Сотнику отвели горницу под надзором, подьячего и свидетелей оставили отдельно. Я передал бумаги Степану Андреевичу, попросил государя поручить разбор другому боярину и впервые за день остался один.
Хотелось умыться, сменить пропотевшую рубаху и добраться до дома. Вместо этого я сел на лавку в караульной и долго пытался стянуть сапог. Нога отекла, кожа прилипла к онуче. Я возился с сапогом и мысленно продолжал спорить с Саввой.
Вспомнился его взгляд, когда я шагнул к нему. Я мог сколько угодно уверять себя, что собирался лишь подойти ближе. Сотник видел мою руку и отступил, Игнат тоже все понял. После десяти лет в этом мире я иной раз двигался быстрее, чем успевал решить, кем хочу оставаться.
Игнат пришел, когда я наконец разулся. Поставил у двери таз, подал полотенце и сообщил, что служилые просят меня выслушать. Я спросил, многие ли, и сразу пожалел о вопросе.
— Собери тех, кто здесь, — сказал я. — Пусть скажут, что считают нужным.
В трапезной пришлось тесниться. Старшие уселись ближе, остальные стояли у стены; я узнал людей, которых сам отбирал для дальних сопровождений и трудных поручений.
Они просили сохранить Савве службу: сотник заплатит за взятое, потерпевшие получат свое. Зачем тащить все к дьякам, у которых свои счеты с особым двором?
Я объяснил, что дело передано государю. За исполнение обычного приказа людей огулом привлекать не станут; кто принуждал, брал сверх положенного, свидетельствовал о том, чего сам не видел, тот даст ответ. Здесь меня перебили, спросив, как отличить приказ, который надо исполнить, от того, за который потом потащат на разбор.
Я ответил слишком быстро: запрещалось брать себе хозяйские вещи. Из-за стола напомнили о прежних пожалованиях, и я почувствовал, как к лицу приливает жар. Вещи действительно переходили к людям двора с моего согласия. Между описью, государевым решением и раздачей иногда проходило столько времени, что служилые успевали считать добытое своим.
Игнат стоял возле печи, давая людям высказаться. Только когда заговорили о владельце вотчины, который из жалости к своему добру оговорил сотника, Игнат подошел к столу.
— Я его из клети выпустил, — сказал он. — Видел, где семья сидела. Видел, как хозяин на нашего караульного оглядывался, прежде чем слово сказать. Савва мне товарищ, я за его службу отвечу. За то, что там сделали, ответить другим придется.
В трапезной стало тише. Один из сидевших предложил Игнату вспомнить, сколько раз Савва прикрывал его людей и принимал на себя взыскание. Игнат назвал эти случаи сам, с местом и временем, и обещал все повторить на разборе.
Я слушал и злился, что он вынужден оправдываться. Хотелось оборвать разговор, назвать его правым, заставить остальных признать очевидное. Пришлось удержать себя: мои распоряжения они исполнят, а после будут обходить Игната стороной, считая, что он выслужился за их счет.
Разговор постепенно перешел к жалованью. Один человек задолжал за корм, другому требовалось чинить седло, третьему обещали возместить погибшего в разъезде коня. Отдаленных дворов у нас прибавилось, службу расширяли, доплаты каждый раз назначали отдельно.
Еще при подготовке опекунского совета Борис требовал определить постоянные расходы на караулы. Мы тогда свели обычное содержание, выделили деньги на столичную охрану и оставили запас. Поездки в голодные волости, сопровождение хлеба, дальние разъезды снова прибавили расходов; я распоряжался отправлять людей и обещал рассчитаться после возвращения.
Вот это обещание я теперь слышал от них. У каждого оно было свое, с определенным поручением и числом дней, а для меня прежде сливалось в общую сумму, которую надо где-то найти. Я хорошо знал, как быстро худеет лошадь при недостатке корма, и добивался точной выдачи овса. Людям говорил потерпеть.
