Коновал. Том 3 (СИ) - Гросов Виктор (книги бесплатно без регистрации полные .TXT, .FB2) 📗
— За службу я слово скажу, — произнес Богдан Яковлевич. — А когда он про взрослого государя заговорил, велел ему домой ехать. Нынешний мне милость оказал, сыну его я крест целовал. Пускай Савва у других такое спрашивает.
Я уточнил, видел ли он сотника у Шуйского. Бельский ответил, что знает о встрече только со слов самого Саввы, зато к нему тот приехал с двумя старшими людьми своего разъезда. Они остались во дворе и долго разговаривали с оружейными служителями, пока Богдан Яковлевич сам не проводил гостей к воротам.
Игнат приехал к вечеру. Выслушал меня, попросил назвать тех двоих и сказал, что обоих видел у Саввы утром. Заодно выяснилось, что сотник подал просьбу заменить поручителей: нашлись люди, готовые отвечать за него вместо Игната.
Я спросил, чем он это объяснил. Игнат ответил, что Савва поблагодарил его за прежнее товарищество и попросил впредь приходить по служебному делу. Говорил при своих людях; Игнату даже присесть не предложили.
Он рассказывал ровно, только все пытался расстегнуть застежку у ворота и наконец оставил ее в покое. Я подвинул ему скамью, сел рядом, и мы некоторое время молчали. Во дворе Дима объяснял матери, что вернулся давно, просто задержался у коней; Марья отвечала сердито и тут же спрашивала, поел ли он.
Игнат первым поднял голову и назвал еще троих, которые собирались вечером к Савве. Двоим я сам недавно подтвердил награду, третьего хотел поставить ближе к покоям наследника. Я попросил пока оставить его на прежнем месте. Хотел добавить, что они могли пойти просто поддержать товарища, и посмотрел на Игната: он ведь тоже ходил. Мы до темноты просидели над перечнем караулов, проверяя, кому доверили царского сына.
Глава 25
Иван оттолкнул мою руку и попытался встать. Я успел подхватить его под локти, удержал на краю постели и услышал возле самого уха, как трудно ему дается каждый вдох. До кресла было два шага, а сил подняться у него оказалось меньше, чем сил сердиться на меня.
— Посади выше, Арсений. Так душит.
Мы с доктором поправили подушки и помогли ему откинуться. Елена Ивановна подала сухое полотно; я расстегнул мокрый ворот, вытер царю шею и снова взял его за запястье. За неделю это был третий приступ, и прежние два закончились скорее. Теперь я все прислушивался к дыханию, отсчитывал удары пульса и ждал хотя бы небольшого облегчения.
Когда-то я следил за больными до рассвета в клинике. Там тоже случалось чувствовать себя последним дураком, которому доверили спасение. Только там были лекарства, приборы, телефон, по которому можно было разбудить того, кто знал больше. Здешний доктор проверял пульс, а я считал, сколько слов Иван может произнести на одном выдохе.
Французская болезнь могла повредить сердце и сосуды за те годы, когда мы радовались затишью. Могли быть и другие причины; по одному дыханию я бы даже лошадь лечить поостерегся. Мне требовалось обследование, провести которое здесь было невозможно, и это злило до дрожи в руках. Я сумел сохранить ему жизнь тогда, в слободе, прожил рядом больше десяти лет, а сейчас боялся выпустить его запястье.
— За Федором послать? — Елена обратилась ко мне, глядя на мужа. — Он просил позвать, если опять худо станет.
Иван открыл глаза и велел оставить брата отдыхать до утра. Ему хотелось самому решать хотя бы это, и я поддержал его: пока он узнавал нас и отвечал, созывать людей к постели было рано.
Царица осталась с другой стороны. Подавала воду, меняла полотно, однажды присела на край постели, когда у нее подкосились ноги. Я попросил принести ей скамью. Она посмотрела с такой благодарностью, что я отвел глаза: за целую ночь вспомнил о ней только сейчас.
Иван задремал перед рассветом. Дыхание оставалось частым, однако перестало требовать от него постоянного усилия. Я еще долго держал пальцы на его запястье, боясь принять короткую передышку за улучшение. Потом заметил, что Елена смотрит на мою руку, и осторожно отпустил его.
В передней сидел царевич. При моем появлении он встал, придерживая на коленях кафтан: одевался наспех, одну полу заправил под себя. Я помог ему расправить одежду и сказал, что отец спит, а он может посидеть рядом с матерью.
— Батюшка вчера обещал со мной к коням пойти, — сообщил мальчик. — Я конюху сказал, чтоб седло приготовил. Теперь велеть убрать?
Ему исполнилось десять, и он старался спрашивать по делу. Убрать седло, отменить выезд, позволить отцу поспать — во всем этом он разбирался лучше, чем мне хотелось. Я предложил после обеда посмотреть коня вдвоем, а отцу потом рассказать. Царевич подумал и попросил сперва спросить у матери, можно ли уходить так далеко от покоев.
У ворот меня ждал Игнат. За ночь он успел сменить людей на двух постах, а на третьем старший отказался уходить с назначенного места. Ссылался на мой прежний приказ: оставаться, пока боярин сам другого человека не пришлет. Игнат принес новую роспись с моим подтверждением, однако пришлось еще звать Бельского, чтобы обошлось без свары возле царских окон.
Я сразу представил толкотню в передней и Ивана, который среди приступа услышал бы спор своих служилых. За ночь я устал настолько, что сперва захотел сам разыскать упрямца. Игнат придержал меня за рукав и объяснил: людей отвели, пост занят, жалоба лежит у него. Теперь следовало решить, что делать дальше.
— Он от присяги отказывается? — спросил я.
— Говорит, царевичу служить рад. Только прежних пожалований лишиться опасается. У Саввы про то толковали: ныне боярин свое отберет, после бояре все остальное.
Я посмотрел на покои. Сотнику предстояло отвечать за захват вотчины, его товарищи ждали жалованья и боялись потерять землю, а мальчик наверху спрашивал, надо ли убирать приготовленное седло. Несколько дней я держал эти заботы порознь. Сейчас стало ясно, с чем придется столкнуться, если ночью вместо меня позовут духовника.
Игнату я велел отвести спорившего от царских дверей, принять его объяснение и представить Бельскому. Внутренние караулы до особого распоряжения меняли только по согласованной росписи. Себе оставил неприятную часть: признать перед государем, что прежних обещаний и назначений для спокойной службы оказалось мало.
К вечеру Иван смог поесть. Я вернулся с приготовленными выписями и застал его за кашей; он пожаловался, что Елена велела подать слишком жидкую. От этого простого недовольства у меня так полегчало, что пришлось отвернуться к окну, прежде чем заговорить о ночном споре.
Государь выслушал, спросил, кто сейчас возле сына, и потребовал принести бумаги об опеке. Их собирали с прошлого года: сперва согласовали людей, затем разбирали спорные владения, занимались хлебом, искали деньги на службу. Всякий раз находилось дело, которое казалось важнее еще одного чтения при государе. Теперь Иван сам назначил следующий прием.
Он оставлял при сыне прежних пятерых: Елену, брата Федора, князя Федора Ивановича Мстиславского, Бориса и меня. До шестнадцати лет наследника нам предстояло отвечать за порученное вместе; пока жил отец, каждый продолжал свою службу перед ним. Я принес уточнения об охране и хотел сразу перейти к ним, однако царь попросил сначала позвать жену.
Елена пришла с Федором. Царский брат сперва спросил, как Иван перенес день, потом сам придвинул ему столик с бумагами. Я рассказал о караулах и подтвердил прежний уговор: мать распоряжается доступом к сыну, мои люди охраняют двор. При прямой опасности вывожу семью по заранее выбранному пути, о дальнейших переездах решают опекуны.
Федор взял на себя хранение печати будущего государя. Он пожелал, чтобы при ее приложении присутствовал дьяк и оставлял у себя список отправленной грамоты. Для общего решения собирались хотя бы четверо опекунов, согласие троих требовалось засвидетельствовать письменно. Сам Федор объяснил свою просьбу просто: желающих передать на словах волю его племянника найдется довольно.
