Коновал. Том 3 (СИ) - Гросов Виктор (книги бесплатно без регистрации полные .TXT, .FB2) 📗
— Я видел, как ты после проехал, — ответил Иван. — Хорошо проехал. Завтра матушке покажешь.
Сын потянулся к его руке. Некоторое время они сидели так, затем мальчик раскрыл книгу на заложенной странице и начал читать. Слова давались ему труднее обычного, он возвращался к началу строки и досадовал на себя. Иван терпеливо ждал, а я вспоминал, как царевич в июле охотно поправлял дочь, когда она путала буквы.
До конца страницы он добрался. Елена хотела забрать книгу, однако мальчик удержал ее, нашел следующий лист и спросил отца, прочтут ли они завтра дальше. После вопроса посмотрел на меня. Он ждал ответа от нас обоих, и я вдруг понял, что сейчас любой мой уверенный жест запомнит надолго.
Иван позвал сына к себе. Я поддержал его спину, пока мальчик осторожно обнимал отца, стараясь оставить ему место для дыхания. Потом царевич заплакал, уткнувшись лицом в рубаху. Я видел пальцы Ивана на его затылке и впервые за весь день захотел выйти из горницы, хотя у постели был нужен каждую минуту.
Федор пришел позже. Сел возле брата, обещал заботиться о племяннике, сказал, что будет навещать Елену. Иван попросил оставлять мальчика при матери; Федор ответил просто, по-семейному, и больше о будущей службе они не говорили. Я помог царскому брату уступить место Елене, когда Иван снова позвал ее.
К вечеру он почти все время дремал. Просыпался от кашля, пытался устроить голову иначе, спрашивал, где сын. Елена отходила только умыться и переодеться; Ксения оставалась с детьми. Я выходил в переднюю за водой и всякий раз прислушивался, позовут ли меня обратно.
Когда Иван попросил остаться, я ответил, что домой сегодня поеду позже. Сказал привычно, еще до того, как подумал, и ощутил такую злость на себя, что пришлось отвернуться. Он просил быть рядом, а я отвечал ему про дорогу и ужин. Я придвинул скамью к самому изголовью и положил ладонь поверх его руки.
Я захотел поблагодарить его за то, что во время розыска он дал мне объясниться. За все последующие годы, когда я мог прийти к нему со своим делом, высказать, что думал, поспорить. Открыл рот, увидел, как он ждет, и снова заговорил о том, удобно ли ему. Потом придвинулся ближе и сказал, что останусь до утра.
После полуночи дыхание изменилось. Между вдохами появились длинные перерывы; я следил за грудью, прислушивался, чувствовал пульс на шее. Елена села с другой стороны, духовник читал возле двери. Доктор подал мне воду, когда я потянулся смочить Ивану губы.
Я знал, что происходит, и все равно каждый раз ждал, что следующий вдох окажется глубже. Вспоминал слободу, его рвоту, собственную грязную рубаху после поруба. Тогда мы убрали то, что вредило ему, и дождались улучшения. Я почти одиннадцать лет жил с памятью об этом утре; сейчас мне хотелось снова добраться до него, повторить все по порядку и получить тот же результат.
Иван открыл глаза, когда Елена назвала его по имени. Она наклонилась ближе, заговорила с ним, а я поймал себя на ужасной надежде, что он уснет спокойно и перестанет мучиться. Через мгновение испугался собственной мысли и опять стал считать промежутки между вдохами. Мне хотелось облегчения для него и еще хотя бы часа для нас, и я злился, что приходится выбирать даже мысленно.
Следующего вдоха я ждал долго. Прижимал пальцы к шее, наклонялся к груди, уступал место доктору и снова тянулся проверить. Елена спросила, отчего мы молчим. Я посмотрел на нее, увидел, что она ждет моего ответа, и впервые за эту ночь опустил руки.
Я сказал Елене, что Иван умер. Она продолжала смотреть на меня, и мне пришлось повторить. Царица попросила еще раз послушать его грудь; я наклонился, подождал и выпрямился, а она все держала его за руку, стараясь согреть пальцы.
Мне хотелось отвести ее от постели, посадить, дать воды. Я почти начал распоряжаться и вовремя остановился. Закрыл Ивану глаза, поправил голову и отошел, оставив жене место рядом с ним.
Возле двери спросил служителя, послали ли за Федором. Человек ответил, что еще ночью, как я велел, и я вспомнил свой приказ. Отправил его также за Бельским и Степаном Андреевичем, затем остался в передней, прислонившись плечом к стене. Из горницы слышался голос Елены; она говорила с мужем, и я боялся разобрать слова.
Ивану было тридцать восемь. Я попробовал представить его стариком, каким столько раз представлял раньше: сердитым, тяжелым на подъем, требующим привести внуков. Хотелось разозлиться на него самого за то, что оставил нас, на доктора, на каждого, кто за эти годы предлагал новое лекарство. Потом я вспомнил, как ночью он старался вдохнуть, и закрыл лицо ладонями.
Грозного мы похоронили восемь лет назад. Почти одиннадцать лет минуло с той ноябрьской ночи, после которой Иван должен был умереть в знакомой мне истории. Он правил, растил сына, ездил к моим лошадям, сердился на цену овса. Я помнил все это и все равно хотел больше. От знания, сколько удалось изменить, возле этой двери легче не становилось.
Бельский нашел меня там. Подождал, пока я вытру лицо, взял за плечо и повел к государю. Прежде я сердился на его привычку самому определять, когда человеку пора идти; сейчас с благодарностью подчинился.
Федор стоял возле постели. При нашем появлении отступил, пропуская Степана и подьячего. Елена пожелала остаться, духовник тоже был здесь; я назвал присутствовавших ночью и объявил, что государь Иван Иванович скончался перед рассветом. Доктор подтвердил мои слова, подьячий записал услышанное. Мы исполнили просьбу Ивана, которую он успел отдать при ясной памяти.
Подьячий прочел запись вслух. Я смотрел на край постели, пока Елена не попросила привести сына, и сразу вызвался сходить за ним. Хотелось хоть на несколько минут выйти из горницы.
Мальчик сидел возле Ксении, положив книгу на стол. Увидев меня, поднялся и спросил, можно ли к батюшке. Я присел перед ним, взял за руки и сказал, что отец умер. Он смотрел мне в лицо, а я молчал, боясь произнести хоть одно лишнее слово.
К матери он пошел со мной. Возле двери стал тереть щеку рукавом, стараясь унять слезы. Я присел рядом, обнял его за плечи и почувствовал горячий лоб у своей шеи. Некоторое время мы оставались так, пока мальчик сам не попросил войти.
Елена встретила нас у постели. Сын взял отцовскую руку, посмотрел на нее, затем попросил мать остаться здесь. Она обняла его и села рядом. Я задержался, ожидая, что понадобится помочь, пока Ксения тихо не позвала меня из дверей.
Игнат принес чистый кафтан. Я спросил, зачем, и только после его взгляда заметил пятно от воды на своей груди и смятый ворот. Пока переодевался, он рассказывал о прибывших караульных; я слышал каждое слово, а смысла удержать не мог. Попросил начать снова и сам назвал места, которые требовалось сохранить за прежними людьми.
В соседней палате ждали Федор, Мстиславский и Борис. Вместе со мной набирались четверо опекунов, как требовала июльская запись; Елена оставалась с сыном. Федор принес печать, приготовленную для племянника. Он держал ее обеими руками и несколько раз проверил, тот ли лист положил перед ним дьяк.
Мы подтвердили службу прежних начальников, назначенные выдачи хлеба, корма и жалованья. Для перемены караулов оставили согласованные выписи; людей возле царской семьи следовало сохранить на местах. Федор попросил прочитать распоряжение еще раз, после чего мы засвидетельствовали согласие. Дьяк придвинул к нему все необходимое для печати, и царский брат вдруг отложил ее.
— Я вчера ему обещал прийти, — сказал он мне. — Он про сына говорил, все разумел. Я думал, еще посидим.
Я ответил, что Иван слышал его обещание заботиться о племяннике. Федор провел рукой по бороде, некоторое время смотрел на стол, затем позвал дьяка. Я ждал вместе с ним и впервые за утро перестал торопить себя, хотя за дверью собирались люди.
Бельский занялся доступом в покои, Мстиславский — городовыми караулами. К царевичу Дмитрию и его матери отправили человека с известием и подтверждением назначенного содержания. Федор велел передать брату, что сам приедет, как только сможет. Посланный повторил слова, а я поймал себя на мысли, что вечером расскажу Ивану, как все устроили.
