Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
— Целы, слава Богу.
Пулевич одобряюще кивнул.
Деньги Семён отдал ему вечером, в писарской при батальонном лазарете, выслушав рассказ о морском чудовище. На полках там рядами стояли банки, каждая заткнута ватой, на каждой ярлык с номером. У печи висел градусник. В некоторых банках по мутному отвару расползлась белая плесень, в одной она уже позеленела. Шабанов посмотрел и ничего не спросил. Если доктору нужна плесень, пускай.
Семён отсчитал пятьдесят рублей десятками и положил на стол. Шабанов пересчитал сам и убрал за пазуху.
— Капитан говорит, кит, — сказал он.
— Слышал.
Шабанов надел шапку, но уходить не стал.
— Я на этом берегу десять лет, Семён. Китов перевидал, может, сотню. И у самого борта видел, и дохлого на отмели. Мы с Петром с того дохлого неделю жир топили.
Он помолчал.
— А такого не видел ни разу.
* * *
Сивков и Шалыгин вернулись из охранения незадолго до полудня, часа на три раньше смены. Берданки висели у обоих за спиной, а в руках они несли две жерди, продетые в рукава шинели. На шинели лежал мертвый солдат.
Шли они не тропой, а напрямик через лагерь, к землянке Быкова. Дружинники у навесов поднимались с мест и смотрели им вслед. Я увидел их из землянки Пахомыча, где заканчивал перевязку, и вышел. Пахомыч пошел за мной.
Жерди опустили на траву перед входом к Быкову. Сам он показался в дверях с карандашом в руке. Почти сразу подошли Ракитин и Стрижак.
— Где? — спросил Быков.
— У дороги, ваше высокоблагородие. Версты за три отсюда, где она распадком к ручью спускается. На обочине лежал, под кустом. С дороги особо не видно.
— Кто такой?
— Солдат. Не из дружины.
Сивков снял шапку и вынул из нее солдатскую книжку и серый конверт.
— Вот. За пазухой у него было.
Все это он подал Быкову. Книжка разбухла, покоробилась и по краю побурела от крови. Быков разлепил ногтем страницы и прочел:
— Рядовой второй роты Корсаковского резервного батальона Лаптев Игнатий. Из крестьян Вятской губернии. На службе с девятьсот второго года.
Конверт он перевернул. Аккуратным писарским почерком на нем было выведено: «Капитану Быкову. В собственные руки».
— Это вчерашняя стрельба, получается. Японская засада, несколько человек. Застрелили и быстро ушли, потому что поняли, что теперь о них знают.
Шалыгин стоял рядом и молчал. Халат на нем был мокрый до пояса. Ручей они переходили с ношей вброд.
В конверте лежал лист писчей бумаги, сложенный вчетверо. Отослав дружинников, Быков прочитал про себя, потом нам вслух.
Негромко и безо всякого выражения.
'Капитану Быкову.
После двухдневного боя отряд, понеся тяжелые потери убитыми и ранеными, отошел в горы. Патронов в ротах осталось менее двадцати на винтовку, сухарей на три дня. Раненых много, нести их не на чем. Дороги на север заняты неприятелем.
Вследствие понесенных потерь, расстройства частей и невозможности дальнейшего сопротивления я вынужден прекратить военные действия и сдаться неприятелю. Считаю продолжение борьбы бессмысленным и советую Вам, во избежание напрасной гибели людей, последовать моему примеру.
Полковник Арцишевский'.
* * *
— Не пройдут, — строго произнесла Анна.
Плотник Савва посмотрел на проем, потом на нее. Дверь в перевязочную он навесил с утра, обстругал косяки и, судя по лицу, считал работу законченной.
— Пройдут, сестрица. Боком.
— Боком носят комод. А на носилках будет лежать человек. Ткачук, Белоусов! Принесите носилки.
Санитары, двое похожих друг на друга нестроевых, которых дала крепость, принесли из-под навеса казенные носилки и попробовали внести их в перевязочную. Ручки уперлись в косяки. Белоусов, шедший сзади, повернул свой конец, носилки встали наискось, и Ткачук задел плечом свежий наличник.
— Ручки мешают, — сказал Савва.
— С ручками их и носят.
— Так можно на руках занести.
— Человека с перебитым бедром? Расширьте. И порог снимите, об него все спотыкаются.
Савва почесал затылок и пошел за инструментом.
Спорить с ним Анна начала в первый же день. Савва поставил перегородку не по ее меловой черте, а на аршин ближе к окну: так ему было удобнее прибивать. Пришлось переносить, и с тех пор он переделывал за ней почти все. Опустил полки, расширил окно в перевязочной, перевесил дверь. Работал он быстро и чисто, но каждую переделку принимал как личную обиду.
Пока он пилил, Анну ждали трое. Феня, дочь линейного надсмотрщика с телеграфной станции, стояла с пустой корзиной. Анна наняла ее стирать, носить воду и торговаться за рыбу: Феня выросла на мысу и говорила по-гиляцки. Гиляки опять просили за кету не деньги, а чай, и надо было решить, сколько. Фельдшер Шестаков, прибывший по указанию Ремезова помогать Анне (да, именно так), держал склянку с сулемой и спрашивал, куда ее поставить, чтобы никто не спутал с борной. Белоусову нужны были гвозди.
Анна ответила по порядку. Чаю четверть фунта, и пусть несут всю кету, какую поймали утром. Сулему наверх, к морфию, борную оставить внизу, у бинтов. Гвозди у Саввы. Белоусов посмотрел на Савву, который пилил косяк, и решил подождать.
Рукомойник с первого дня висел в большой комнате у печи, потому что туда было удобно носить воду. Анна сняла его с гвоздя.
— Савва, когда кончите с дверью, повесьте его в перевязочной.
— Вода на пол пойдет.
— Поставим таз. Руки моют перед тем, как взяться за рану.
Савва не ответил и принялся пилить дальше. Это значило, что повесит.
В большой комнате Белоусов присел у бака, черпал ковшом и плескал на пол.
— Белоусов! Это кипяченая.
— Так теплая же, сестрица. Теплой полы лучше моются.
— Для полов вода в бочке, у крыльца. Из бака только пить и мыть инструмент. На крышке написано.
Белоусов посмотрел на крышку с большим уважением. Надпись Анна вывела углем еще позавчера, крупными буквами: «Кипяченая. Не трогать». Читать Белоусов не умел.
— Крышку с надписью не открывать. Так и запомните.
— Слушаю.
Склад стоял на Лазаревом мысу, шагах в ста от берега, выше той черты, куда в шторм докатывалась вода. Рыбаки держали в нем соль и сети, потом перенесли засолку дальше к лиману. Печь в углу осталась от сторожа, который зимовал здесь, когда склад еще был складом. Стены были крепкие, крыша не текла, гнилые доски в полу перестелили. Шесть коек Савва сколотил из нового теса. На них лежали тюфяки, набитые сеном, и чистое белье, госпитальное и привезенное Анной из Александровска.
Бак с кипяченой водой, под крышкой, держали у печи, а на лавке две бутыли с той же водой, заткнутые ватой. На полках, на чистой бумаге, лежали бинты, марля, вата и индивидуальные пакеты, рядом склянки с ярлыками, которые надписал Шестаков. Склянку эфира провизор отпустил на всякий случай, и Шестаков поставил ее отдельно. Из шести банок мази Анна привезла на мыс две, а четыре ждали в госпитальном леднике. Эти две она держала в ящике с мокрыми опилками, в яме у ручья, под дерном, и опилки поливала каждое утро.
Перевязочная за дощатой перегородкой вышла тесная, но светлая. Стол достался от рыбаков: на таких разделывали кету. Его выскоблили песком, обварили кипятком и затянули клеенкой. Рядом поставили табурет для тазов и полку. Инструмент лежал на ней в эмалированном лотке, в карболке. Вадим карболку не любил, Анна тоже, но спирта дали мало, и его она берегла для рук и кожи. Кипятили инструмент на большой печи, в котле для рыбы, с решеткой. На гвозде висела кружка Эсмарха с длинной резиновой трубкой, а на полке лежала коробка с дренажными трубками из госпитальной аптеки.
Под навесом у берега Савва поставил козлы. На них ставили носилки, чтобы осмотреть человека прежде, чем нести наверх. Рядом лежали одеяла в брезенте и четверо носилок: двое казенных и двое, которые Савва сделал из жердей и мешковины. Дрова сложили у задней стены склада. Воду брали из ручья выше по склону.
