Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
— Четыре дня при таком жаре слишком долго, — сказал я. — Гнойник за это время может прорваться в брюшину, уйти вниз по мышце на бедро или вверх, к почке. А хуже всего, если гной доберется до стенки артерии. Он разъедает ее не хуже ножа, а у вашего полковника рядом с артерией лежит еще и железо с острыми краями. Будем ждать, и сосуд может лопнуть сам, без нас, ночью, когда у постели одна сестра.
— И что вы предлагаете?
— Оперировать без рентгена.
— Не зная, где осколок.
— Осколок мне сейчас не главное, Степан Петрович. Главное гной. Подойдем спереди, над пупартовой связкой, внебрюшинно, как подходят к наружной подвздошной артерии, когда ее перевязывают. Брюшину вместе с кишкой отодвинем пальцами к середине. Перед тем как вскрывать мышцу, проколем ее толстой иглой и посмотрим, что наберется в шприц. Гнойник найдем по игле, вскроем, выпустим гной, промоем и поставим трубки. Если осколок окажется в полости и возьмется пальцем, мы его возьмем. Если он сидит в стенке и врос в рубец у самых сосудов, мы его там и оставим. Пусть лежит еще двадцать восемь лет, он к этому привык. А гнойник вскрыть надо в любом случае. Это спасет полковнику жизнь и без осколка.
Зорин долго молчал и все тер пальцы.
— А если гной ушел назад, к пояснице?
— Тогда сделаем встречный разрез сзади, у старого рубца, и проведем дренаж насквозь. По старому ходу я не пойду, его давно нет. Рубец кончается под кожей, дальше все срослось.
Зорин кивнул.
— Согласен. Так будет правильно. Пойдемте к нему.
Белозерцев лежал так же, как мы его оставили, и смотрел в потолок. Сестра у окна грела на спиртовке воду.
Я сел на стул у кровати.
— Михаил Андреевич, у вас глубоко в тазу, в мышце, которая сгибает бедро, гнойник. Скорее всего, вокруг вашего осколка. Сам он не рассосется. Ждать тоже нельзя: гной рано или поздно найдет выход, и этот выход будет хуже нашего. Его надо вскрыть.
— Резать, значит.
— Спереди, над пахом. Гной выпустим, поставим трубки. Если осколок можно будет взять, возьмем. Если он прирос к сосудам, оставим. Говорить вам, что это пустяк, я не стану. Рядом крупные сосуды, и, если их задеть, кровотечение будет сильное. Рядом кишка, мочеточник и нерв, который идет к бедру. И рана после операции может долго гноиться: такой гной не любит уходить сразу.
Белозерцев выслушал не перебивая. Лежал он смирно, глядя в потолок, и только при слове «кровотечение» перевел глаза на меня.
— Под Шипкой мне полковой доктор сказал короче, — проговорил он. — «Терпи, поручик, может, и выживешь». Я терпел.
Он помолчал.
— А до утра нельзя? Устал я, доктор. Третью ночь не сплю, ногу эту не знаю, куда девать. Хочу собраться. И жена вечером приедет из Москвы, она у дочери была. Я бы ее увидел. Сначала ее, а потом уж вас с вашим наркозом.
Я снова взял его за руку. Пульс сто, полный. Руки теплые до кончиков пальцев, ногти розовые, холодного пота нет. Говорит связно, понимает, что ему сказали, и сам торгуется. Шока нет и в помине. Одну ночь он выдержит. За вторую я бы уже не поручился.
— Хорошо, — сказал я. — До утра. Но с условием. Ночью при вас будет сидеть сестра, и сидеть, а не дремать. Пульс и температуру будут мерить каждый час. Если начнется озноб, если пульс перевалит за сто двадцать, если живот станет твердым или вы начнете путаться в словах, Степан Петрович начнет без меня, а за мной пошлет экипаж.
— Это я понял. А жена?
— Жену пустят. Только пусть не кормит вас пирогами.
Белозерцев впервые за вечер улыбнулся.
В коридоре я продиктовал сестре, что делать до утра, а Ковригин записывал. Пузырь со льдом на правую подвздошную область, через полотенце. Вечером клизма. Ужин из бульона и чая, после полуночи ничего. На ночь морфий под кожу, одну сотую, чтобы спал. Камфору держать наготове.
Потом Зорин повел меня в операционную.
Она была небольшая, в одно большое окно на север. Над столом висела электрическая лампа под широким колпаком, вторая, запасная, стояла на штативе в углу. Стены до потолка покрыли белой эмалевой краской, пол выложили метлахской плиткой. В соседней комнате стоял паровой стерилизатор для перевязки, поменьше денисовского, но той же немецкой работы. Стеклянный шкаф с инструментом Зорин отпер своим ключом и распахнул обе дверцы.
— Смотрите. Чего нет, скажете.
Смотрел я долго и начал с того, чего боялся больше всего. Пеановские и кохеровские зажимы, прямые и изогнутые, лежали рядами на стеклянных полках. Длинных, в пять вершков и больше, нашлось четыре.
— Мало, — сказал я. — В глубине раны обычный зажим до сосуда не достанет. А держать там, может быть, придется не один сосуд. Нужно восемь, не меньше.
— Две пары у меня наверху, в собственном ящике, — сказал Зорин. — Я живу этажом выше. Еще две одолжу у Денисова, к утру пришлют.
Иглы Дешана нашлись двух размеров. Шелк был трех номеров, кетгут йодированный, в склянках с притертыми пробками. Я отложил в сторону два иглодержателя с длинными ручками. Утром длинные зажимы, Дешан и шелк, уже вдетый в иглы, должны были лежать отдельно, на маленьком столике под рукой. Если пойдет кровь из подвздошных, искать их по большому столу будет некогда.
Дренажных трубок я отобрал шесть, толстых, в палец, с боковыми окнами. Через такую пройдет и густой гной со сгустками. К каждой нужна английская булавка поперек, чтобы трубку не затянуло в рану. Марлевые полосы для тампонады, сложенные гармошкой, я попросил простерилизовать в своем барабане, не смешивая с прочей перевязкой. При кровотечении из вены тампон в глубине раны иногда держит лучше любой лигатуры.
— Солевого раствора три литра, — сказал я. — Простерилизовать сегодня, а утром держать теплым. Кружку Эсмарха с трубкой и иглой для вливания под кожу. Камфора, кофеин.
Зорин записывал в книжку столбиком.
— Наркоз чем?
— Эфиром, по Жюльяру. Хлороформ держать в запасе, если эфир не возьмет. Кто будет давать?
— Ковригин. Он у меня давал больше всех.
Ковригин, который все это время стоял у двери, выпрямился.
— Тогда так, Кирилл Андреевич, — сказал я. — Завтра вы, кроме наркоза, ничего не делаете. Ни крючков, ни салфеток. Смотрите на зрачки, на дыхание и держите пульс. Если что-нибудь не так, говорите сразу, даже если я в это время занят сосудом.
— Понял.
— Ассистировать буду я, — сказал Зорин. — Крючки держит Губарев, фельдшер. Инструмент подает старшая сестра, вы ее видели.
— Нужен еще один человек, — сказал я. — Чтобы стоял у изголовья с пустыми руками. Если пойдет кровь из подвздошной артерии, он прижмет аорту кулаком через живот, выше пупка, всем весом, и будет держать, пока я не найду, что перевязывать. Нужен сильный.
Зорин подумал.
— Служитель. Он умеет. Халат на него найдется.
Еще минут двадцать мы простояли у стола, и я показывал Зорину на собственном животе, где пойдет разрез, куда уходит брюшина и где под ней лежат сосуды. Разрез над пупартовой связкой, на два пальца выше нее и вдоль нее, от передней ости подвздошной кости к середине. Мышцы живота по слоям, поперечная фасция, а за ней рыхлая клетчатка, по которой пальцы сами пойдут вглубь и вниз, к подвздошной ямке. Сосуды я буду обходить пальцем раньше, чем ножом, и нащупаю пульс артерии прежде, чем подойду к мышце. Больной на спине, под правый бок валик. Если гной окажется у поясницы, повернем на левый бок для встречного разреза.
— Когда начинаем? — спросил Зорин.
— В восемь. К двенадцати мне нужно быть в другом месте.
Если турок не упрется, успею. А если упрется, Татаринову придется подождать.
— Операционную велю топить с шести, — сказал Зорин. — Больного подготовим к половине восьмого.
— В семь я буду здесь. Хочу посмотреть его до наркоза.
Зорин закрыл шкаф и повернул ключ.
— Если ночью начнется, экипаж будет у вас через двадцать минут. Адрес вы знаете.
* * *
