Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
— Ты ее криво приколол.
— Сперанский торопил.
— Сперанский смотрел на часы.
Я отстегнул булавку. Ткань у плеча была тонкая, и колол я осторожно, придерживая ее изнутри двумя пальцами, чтобы не задеть Аню. Она сидела смирно, подняв подбородок. Когда медаль встала как следует, Аня накрыла мою руку своей, прямо у себя на плече, и не отпустила.
— Теперь хорошо, — сказала она.
Семён очень внимательно смотрел в самовар.
Звонок в передней затрещал, когда он потянулся за вторым куском кренделя. Семён отложил крендель и пошел открывать. Голоса в передней звучали негромко, потом Семён вернулся.
— Вадим Александрович, к вам. Доктор, из какой-то лечебницы.
Следом за ним на пороге столовой показался молодой человек лет двадцати пяти, высокий и узкоплечий, в хорошем пальто с бархатным воротником. Котелок он держал в руке, а под мышкой кожаную папку и прижимал ее локтем, как прижимают то, что боятся потерять. Галоши он оставил на площадке, и ботинки у него были мокрые по краю подошвы. На скуле краснел свежий порез от бритвы, заклеенный узкой наклейкой. Наклейку я узнал сразу: малая, «треугольниковская», с марлевой подушкой посередине. Утеман был прав, люди режутся каждый день.
— Простите, ради бога. Я, видимо, совсем не вовремя.
— Говорите.
— Ковригин, Кирилл Андреевич. Младший врач хирургической лечебницы доктора Зорина, на Фурштатской. — Он вынул из папки конверт. — Степан Петрович просил передать вам в руки и рассказать на словах то, чего в письме не напишешь. Дело срочное, иначе я не посмел бы.
Конверт был плотный, на сургуче стояли две буквы, «С. З.». Я сломал печать.
'Милостивый государь, Вадим Александрович!
Позволю себе обратиться к Вам с просьбой о врачебной консультации.
В моей лечебнице находится отставной полковник Михаил Андреевич Белозерцев, страдающий тяжелым заболеванием, предположительно связанным с давним осколочным ранением, полученным им в последнюю Турецкую войну. Положение больного вызывает серьезные опасения. Возможность оперативного вмешательства представляется весьма затруднительной ввиду глубокого расположения инородного тела.
Зная о Вашем выдающемся хирургическом опыте, буду чрезвычайно признателен, если Вы сочтете возможным осмотреть больного.
С совершенным почтением,
доктор медицины С. П. Зорин'.
Фамилию больного я сначала прочел как «Белозеров» и на секунду насторожился. Нет, Белозерцев, отставной полковник. Похоже, громовские дела начали мерещиться мне в чужих письмах.
Зорина я не знал.
— Проходите, садитесь, — сказал я Ковригину. — И рассказывайте все, что Степан Петрович велел рассказать на словах.
Ковригин сел на край стула и положил папку на колени. Семён поставил перед ним стакан чаю. Ковригин сказал «благодарю» и больше на стакан не посмотрел.
— Когда его ранило?
— В семьдесят седьмом, на Шипке. Осколок турецкой гранаты.
— И где этот осколок теперь?
— Глубоко в тазу, справа. Достать его тогда не смогли.
— А потом?
— Потом почти тридцать лет ничего. То есть почти ничего. Полковник ездил верхом, охотился, на погоду жаловался, как все старые раненые. Недели три назад начались боли. Сначала при ходьбе, потом в пояснице и в паху. Теперь он почти не встает, правую ногу держит согнутой и разогнуть не дает. И лихорадит. По вечерам до тридцати девяти с половиной, с ознобом, к утру меньше.
— Живот?
— Мягкий. Рвоты не было. Справа внизу глубоко болезненно, но живот не напряжен.
Ковригин помолчал и повертел в руках котелок, который так и не выпустил.
— Можно я скажу еще одно, Вадим Александрович? Это уже не по поручению. У нас третий день говорят об операции. Степан Петрович считает, что там гной, и все с ним согласны. Но осколок, по его мнению, сидит у самых подвздошных сосудов. Начнешь его тянуть, и больной истечет кровью прямо на столе. Вот все и согласны, что оперировать надо, и никто не берется.
— Нет. Вы как раз сказали то, ради чего приехали. Едем.
Аня уже стояла рядом с саквояжем. Она развязала у меня на шее ленту, сняла Анну, потом отстегнула Георгия, Владимира и Станислава и сложила все в одну коробку.
— Полковнику незачем знать, что ты с наградами, — сказала она. — Пусть думает, что ты просто хороший хирург.
Извозчик Ковригина ждал у подъезда. По дороге Ковригин молчал и держал папку на коленях обеими руками. Только когда мы свернули на Фурштатскую, он сказал, глядя перед собой:
— Степан Петрович не любит звать чужих. За два года, что я у него служу, это в первый раз.
Лечебница занимала второй этаж большого серого дома, и у подъезда висела медная доска: «Хирургическая лечебница доктора медицины С. П. Зорина». Швейцар внизу принял у меня пальто. Лестница была застлана ковровой дорожкой, прихваченной на каждой ступени медным прутом. Дверь с матовыми стеклами открыла сестра в крахмальной косынке, немолодая, с часами на цепочке, приколотыми к переднику.
Внутри было тепло и тихо. Под потолком горели электрические лампы в стеклянных колпаках. Пол в коридоре покрыли линолеумом, чтобы не стучали каблуки, двери палат выкрасили белой эмалью и на каждую повесили медную рамку с номером. Из-за одной двери доносился мужской смех и звон ложки о стакан: кто-то из больных пил чай с гостем. Коек здесь было, на мой глаз, не больше дюжины, и рассчитаны они были на людей, которые могут платить за отдельную палату.
Зорин вышел нам навстречу из конца коридора. Лет пятидесяти, высокий, сухой, с седым ежиком волос и короткими седыми усами. Рукава халата он подвернул на два оборота, и руки у него были крупные, покрасневшие. Сулема. Хирурги, которые моют ею руки по нескольку раз на дню, носят такие руки годами и привыкают к ним, как к мозолям.
— Дмитриев? Зорин. — Руку он пожал крепко и коротко. — Спасибо, что приехали. Денисов рассказывал мне, как вы держали пальцем правый желудочек.
Сердце мне тогда попалось удобное, спереди и с маленькой дыркой. Объяснять это Зорину я не стал.
Кабинет у Зорина оказался небольшим и очень чистым. Письменный стол, шкаф с историями болезни в одинаковых папках, кушетка под простыней, умывальник с двумя кранами. На полке над столом стояла банка с желчными камнями, а рядом плоская коробка под стеклом. В ней на вате лежали три пули, швейная игла, гвоздь и медный пятак. Зорин заметил, куда я смотрю.
— Двадцать лет практики. Пятак сидел в пищеводе у купеческого сына, гвоздь в бедре у кровельщика, игла в ладони у белошвейки. Пули, сами понимаете откуда. Осколка с Шипки у меня пока нет.
Он пододвинул мне стул, сел сам и раскрыл папку.
— Ковригин рассказал вам главное. Я добавлю немного.
Осколок вошел сзади, в правую пояснично-подвздошную область, над самым гребнем кости. Рана была тяжелая: поручика Белозерцева вынесли с позиции без памяти, и полковой врач, как любит рассказывать сам полковник, не дал бы за него и гривенника. Выжил. В госпитале в Габрове хирург прошел зондом по ходу раны, нашел, что металл ушел глубоко, вперед и вниз, к тазу, и дальше не полез.
— И правильно не полез, — сказал Зорин. — Пирогов той осенью сам объезжал госпитали в Болгарии и учил не гоняться за пулями. Кто гонялся, тот чаще хоронил.
Дальше Зорин рассказывал то, чего Ковригин знать не мог. Первую неделю после обострения полковник лечился сам: растирал поясницу муравьиным спиртом и ходил с палкой. К Зорину он приехал, когда палка перестала помогать, а нога перестала разгибаться. Жар поднялся уже здесь, в лечебнице, и с тех пор ходит вверх и вниз, к вечеру до тридцати девяти с половиной, к утру до тридцати семи и восьми.
Зорин подвинул ко мне температурный лист. Кривая и правда шла пилой, с крупными зубьями, и каждый вечерний зубец был выше вчерашнего.
— Воспаление там есть, это понял бы и студент, — сказал Зорин. — А где именно, я не знаю. Слепая кишка рядом. Почка рядом. Мышца рядом, кость рядом, и осколок где-то среди них. Я трижды щупал ему живот и трижды думал разное.
