Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
— Посмотрим, — сказал я.
Палата Белозерцева была в конце коридора, на одного, в два окна во двор. Над кроватью горела лампа под зеленым абажуром. На тумбочке стояли графин с клюквенным морсом, стакан, часы на подставке и очки, положенные на сложенный номер «Нового времени». У изголовья к стене была прислонена трость с серебряным набалдашником.
Белозерцев лежал на спине, высоко на подушках. Крупный, широкий в кости, с большими руками, он еще недавно был тяжелее пуда на полтора, и это было видно. Кожа на щеках повисла, воротник ночной рубашки стал ему широк, седые усы над запекшимися губами пожелтели от табака. Правую ногу он держал согнутой в колене и в бедре, под колено ему подложили свернутое одеяло. Левая лежала прямо.
— Михаил Андреевич, это доктор Дмитриев, о котором я говорил, — сказал Зорин.
Белозерцев посмотрел на меня из-под седых бровей. Глаза у него блестели, как блестят при жаре.
— Молоды вы, доктор, для такой рекомендации.
Да уж, поприветствовал.
— Вадим Александрович умеет зашивать сердце, Михаил Андреевич.
— Мне сердце не нужно. Сердце у меня целое. Мне бы ногу.
— Ногу я посмотрю, если вы не против, — сказал я. — Если считаете, что мой возраст недостаточен, я тут же поеду домой, и разбирайтесь со своей ногой сами.
Белозерцев смутился и пробормотал что-то извиняющееся.
Сестра поставила ему градусник под мышку и отошла к окну с часами. Я сел на стул у кровати и взял Белозерцева за запястье. Пульс сто четыре, правильный, хорошего наполнения. Кожа горячая и сухая. Язык обложен белым и сух по краям, белки чистые, без желтизны.
Ковригин принес аппарат Рива-Роччи в деревянном футляре. Я обернул манжету вокруг плеча, накачал грушей, пока на запястье не пропал пульс, и стал понемногу выпускать воздух. Пульс вернулся при ста тридцати. Для человека с таким жаром очень прилично.
— Тридцать восемь и четыре, — сказала сестра, поднеся градусник к лампе.
— К вечеру будет больше, — сказал Зорин.
Одеяло я откинул до колен. Живот был мягкий, не вздутый и дышал весь, обеими половинами. Я положил ладонь плашмя слева, у пупка, и пошел по кругу, медленно, почти не нажимая. Только справа внизу повел пальцы глубже. Над пупартовой связкой, в подвздошной ямке, Белозерцев втянул воздух сквозь зубы и замер. Там, в глубине, у самой кости, пальцы нашли что-то плотное, неподвижное, без ясных краев, и каждое касание отзывалось болью. Сверху над этим плотным урчала и проскальзывала под пальцами слепая кишка. Стенка живота при этом оставалась мягкой. Брюшину, похоже, пока не задело.
— Согните ногу, — сказал я. — Сильнее. Хорошо. А теперь разогните.
Сгибал он ее с трудом, но сгибал. Разогнуть не смог. Я взял его ногу под пятку и под колено и стал медленно опускать к постели. На полпути Белозерцев схватился за край кровати, и на лбу у него выступил пот.
— Довольно, доктор. Довольно. Будто шило вогнали.
Я вернул ногу на одеяло и подождал, пока он отдышится. Потом снова согнул ему бедро, до прямого угла, и стал поворачивать его внутрь и наружу, как поворачивают тугую дверную ручку. Белозерцев смотрел на меня и ждал боли, но ее не было, и брови у него удивленно поднялись.
Вот это мне и было нужно. Будь беда в суставе, он бы не дал повернуть бедро ни на палец. Сустав был цел. Болела мышца, которая идет от поясницы вдоль таза к бедренной кости и сгибает бедро. Разгибание растягивает ее, и больная мышца отвечает так, как сейчас.
Под пупартовой связкой, кнаружи от бедренной артерии, кожа была чистая, без припухлости. При глубоком нажатии там было больно, но и только. Вниз, на бедро, гной пока не ушел. Пульс на бедренной артерии справа бился так же, как слева, на стопах тоже.
— В бедро отдает?
— Стреляет. Спереди, до колена. По ночам особенно.
Я попросил у Ковригина молоток и постучал по связке под коленной чашкой, сперва слева, потом справа. Левая голень дернулась, правая ответила вяло, вполсилы. Нерв, который идет к бедру вдоль этой самой мышцы, тоже был недоволен соседством.
Повернуть Белозерцева на левый бок мы смогли только втроем: Зорин держал плечи, Ковригин согнутое колено, я придерживал таз. Полковник при этом ругался шепотом, коротко и очень точно.
Рубец был справа, на ладонь выше гребня подвздошной кости и на три пальца от позвоночника. Белый, звездчатый, втянутый, величиной с пятак. На ощупь было понятно, что он сросся со всем, что лежит под ним. Кожа вокруг не покраснела и не припухла. Я надавил рядом, кнутри от рубца, глубоко, и Белозерцев дернулся. Потом я прошел пальцами по остистым отросткам сверху вниз и постучал по каждому согнутым пальцем. Позвоночник не отозвался. Гнойники в этой мышце чаще всего бывают от костоеды позвонков, и тогда больной позвонок отвечает на стук. Здесь не ответил ни один.
Мы уложили его обратно на спину. Белозерцев полежал с закрытыми глазами, потом открыл их и посмотрел на меня.
— Ну?
— Еще несколько вопросов, Михаил Андреевич. Про рану. Вход был там, где рубец?
— Выхода не было. Вошел и остался.
— Как заживало?
— Долго. Месяца три гноилось. Выходили клочья сукна, нитки от рубашки. Доктор в Габрове говорил: вместе с сукном выйдет и железо. Но, похоже, ошиблись.
— Потом открывалось?
— Два раза. В семьдесят восьмом, осенью, и через год. Свищ, неделю течет, и закрылось. С восьмидесятого ни разу. Я про него, доктор, двадцать пять лет не вспоминал. На погоду ныло, и все.
— А в последние два месяца вы ничем не болели? Нарыв, простуда, горло?
Белозерцев подумал.
— Чирей. На загривке, в начале октября. Жена ставила компрессы, потом Степан Петрович вскрыл. Пустяк.
Пустяк. Двадцать восемь лет в глубине мышцы лежало железо, обросшее рубцом, и, может быть, лоскут шинели при нем: все сукно из такой раны выходит редко. А в октябре в кровь попали кокки из нарыва. Кровь разносит их по всему телу, и оседают они там, где ткань когда-то была разбита и с тех пор живет хуже соседней. В учебниках такое место называют местом наименьшего сопротивления. Старое железо с сукном для кокков место очень удобное.
В кабинете Зорин закрыл дверь и сел, не дожидаясь, пока сяду я.
— Слушаю.
— Абсцесс подвздошно-поясничной мышцы, — сказал я. — Гнойный псоит. Осколок, думаю, лежит в самом гнойнике или в его стенке. Вокруг него гной и собрался.
Зорин помолчал, глядя на банку с желчными камнями.
— Такая возможность есть, — сказал он. — Я о ней думал. Но почему не перитифлит? Слепая кишка лежит прямо над этим местом.
— Живот мягкий, рвоты не было, и началось все с ноги, а не с живота. Кишка над инфильтратом катается под пальцами, а при перитифлите она была бы припаяна. Почка? Моча чистая. Позвоночник молчит, сустав поворачивается без боли. Остается мышца. Разогнуть бедро он не дает, и нерв, который лежит рядом с ней, раздражен.
— Методом исключения, — сказал Зорин. — Для экзамена хорошо, для стола мне этого мало.
— Мне тоже. Только больше этого до разреза нам никто не скажет.
Зорин потер шелушащиеся пальцы один о другой.
— Вот чего я боюсь, Вадим Александрович. Если осколок сидит в этой мышце, то у ее внутреннего края. А там наружная подвздошная артерия и вена, выше общие подвздошные. Двадцать восемь лет он лежит рядом с ними, и все вокруг обросло рубцом. Потянешь его, а он выйдет вместе с куском стенки. Подвздошную артерию на живом человеке я перевязывал один раз, по поводу аневризмы. Больной выжил. Повторять мне не хочется. А если порвется вена, ее и перевязывать толком не за что.
— Опасность большая, — сказал я. — Рубец мог припаять осколок к стенке сосуда так, что тянуть его нельзя вовсе.
Мы помолчали. За дверью сестра провезла по линолеуму столик, и на нем звякнули склянки.
— А лучами Рентгена его смотрели?
Зорин покачал головой.
— Своего аппарата у меня, разумеется, нет. К нему не прорвешься. В Александровской рентген обещают к весне. Частный кабинет на Невском возьмет его не раньше чем через четыре дня. И то если у них не лопнет трубка: трубки у них, говорят, лопаются через одну.
